В браке с Екатериной Гончаровой у Жоржа Дантеса было четверо детей: дочери – Матильда-Евгения, Берта-Жозефина, Леони-Шарлотта – и сын Луи-Жозеф-Жорж-Шарль. По иронии судьбы все они приходились двоюродными сёстрами и братьями детям поэта.

Сведений о детях Дантеса немного, да и те довольно отрывочны: старшая, Матильда-Евгения (1837–1893), вышла замуж за бригадного генерала Жана-Луи Метмана; её сестра Берта-Жозефина (1839–1908) стала женой графа Эдуарда Вандаля, главного директора почт.

Леони-Шарлотта (1840–1888), младшая из сестёр, замуж выйти так и не пожелала. Известно, что при рождении была весьма прохладно встречена матерью-баронессой, не желавшей скрывать своего разочарования. Ни муж, ни «свёкор» также не испытали радости при пополнении «коллекции барышень д’Антес». Будто предчувствовали, каким исключением явится девочка во внешне благопристойном и респектабельном семействе.

Ей, поклоннице русского гения, дарована была необычайная судьба. Луи-Жозеф Геккерн-Дантес рассказывал корреспонденту газеты: «Пушкин! Как это имя связано с нашим! Знаете ли, что у меня была сестра, – она давно покойница, умерла душевнобольной. Эта девушка была до мозга костей русской. Здесь, в Париже, живя во французской семье, во французской обстановке, почти не зная русских, она изучила русский язык, говорила и писала по-русски получше многих русских. Она обожала Россию и больше всего на свете Пушкина».

Удивительное признание! Леони-Шарлотта не побоялась бросить в лицо отцу обвинение в убийстве Пушкина. Конечно же, барон-отец счёл дочь сумасшедшей и постарался упечь её в лечебницу для душевнобольных. Что ж, свершённое злодеяние не забылось, оно невольно висело на памяти Дантеса тяжёлыми кровавыми веригами. И не оправдаться ему никогда, не вымолить прощения ни при жизни, ни после неё…

С младшей дочерью Дантеса встречался и знаменитый парижский коллекционер, собиратель Пушкинианы Александр Фёдорович Онегин, заверявший, что Леони-Шарлотта была девушкой одарённой. Известно, что она прошла самоучкой сложнейший курс Политехнического института, и, как говорил её брат, «по словам своих профессоров была первой».

Скончалась Леони-Шарлотта в доме умалишённых в июне 1888‐го. Врачи поставили пациентке необычный диагноз, полагая, что «сумасшествие её было на почве загробной любви к дяде».

Луи-Жозеф Геккерн-Дантес (1843–1902), невольно ставший причиной смерти своей несчастной матери, избрал военную стезю, стал продолжателем рода. Женат был на Марии-Луизе Шауэнбург-Люксембург. Так причудливо распорядилась судьба, что в Париже ныне живут потомки и Дантеса, и Пушкина.

…После смерти жены Жорж Дантес буквально засыпал письмами Дмитрия Гончарова с требованием выделить ему крупную денежную сумму, некогда положенную на содержание Екатерины. «Совершенно возмутительно под разными вздорными предлогами не выполнять взятых священных обязательств перед сиротами», – гневался Дантес, человек весьма и весьма состоятельный. Он требовал денег, зная, что гончаровское имение – на грани разорения. Будто эти строки не о пушкинском Германне, а лично адресованы Дантесу: «Деньги – вот чего алкала его душа!»

Но какая трогательная забота вдовца о своих сиротах, будто это и не он осиротил детей Пушкина! Судьбы же сыновей и дочерей поэта, лишившихся отца в столь раннем возрасте, его не волновали, похоже, он не давал себе труда даже задуматься о том.

К чести Наталии Ивановны Гончаровой, тёщи и Пушкина, и Дантеса, стоит сказать, что она предложила зятю-французу взять всех четверых внуков к себе на воспитание. «И, если бы моё предложение могло быть принято вами, а именно – доверить мне ваших детей, чтобы быть им матерью, это было бы для меня драгоценной обязанностью…» – с чувством писала она зятю в Сульц. Нельзя не вспомнить: до конца своих дней Наталия Ивановна носила траур по Пушкину.

Ну а Дантес затеял долгий судебный процесс против Гончаровых, требуя взыскать с них часть наследства покойной супруги. Воистину, не было предела алчности барона! Имел дерзость просить содействия самого русского императора. «Слёзное» прошение француза-сенатора Николай I перенаправил шефу жандармов Алексею Орлову, дабы «склонить братьев Гончаровых к миролюбивому с ним (Дантесом) соглашению».

Всё же позднее Опека, учреждённая над детьми Пушкина, посчитала нужным отвергнуть все претензии чужеземца. Решение сколь логичное, столь и справедливое!

Библейская истина: «Нет ничего тайного, что не стало бы явным» зримо воплотилась в наши дни. На исходе двадцатого века случилось событие, не оставившее никого равнодушным. Правнук Дантеса, прежде отказывавший многим пушкинистам в изучении семейного архива, передал итальянской славистке Серене Витале письма прадеда. Послания те Жорж Дантес адресовывал из Петербурга «отцу» барону Геккерну, когда тот лечился за границей.

В предисловии к книге «Пуговица Пушкина» Серена Витале пишет: «Барон Клод Геккерн, умерший в 1996 году, позволил мне изучать его семейный архив. Я бесконечно благодарна его памяти за доверие, которым он так щедро меня одарил, за гостеприимство и дружбу, которую он мне оказал, за удивительные истории, которыми он поделился со мной…» Бесспорно, те более чем удивительные истории проливают свет на многие скрытые до сей поры факты.

Однако ещё ранее отрывки из писем Дантеса цитировал писатель Анри Труайя. И более, в течение многих лет потомки барона-убийцы никого не допускали к семейным тайнам, сберегавшимся в их архиве.

По уверению Клода Дантеса-Геккерна, баронесса Катрин – единственная из трёх сестёр Гончаровых, понимавшая и ценившая гений Пушкина! Сей оригинальный взгляд господина Геккерна «обязан» прежде всего… альбомам со стихами, что прабабушка Катрин привезла с собой из России. Споря с теми, кто называл её, старшую сестру красавицы Натали Пушкиной, дамой весьма непривлекательной, барон Клод уверял: «Прекрасный портрет, написанный Бельцом, свидетельствует о благородном и светлом изяществе модели. Нежные записки, которые писал ей Жорж д’Антес, когда стал её женихом и позже мужем, благоговейно сохраняемые в <семейных> архивах, показывают, что Катерина умела заслужить любовь».

Что же, право думать так нельзя отнять у наследника Дантеса. Но, зная все обстоятельства странной свадьбы, давным-давно случившейся в Петербурге, и всей недолгой жизни бедной Кати, берусь утверждать: увы, она не была любимой, но умела любить!