Сохранилась записка Идалии Полетики к Дантесу, взятого под караул за участие в смертельной дуэли: «Прощайте, мой прекрасный и добрый узник. Меня не покидает надежда увидеть Вас перед Вашим отъездом. Ваша всем сердцем».

Пишет на гауптвахту обожаемому Жоржу и Катрин: «Единственную вещь, которую я хочу, чтоб ты знал, в чём ты уже вполне уверен, это – то, что тебя крепко, крепко люблю и что в одном тебе всё моё счастье, только в тебе, в тебе одном, мой маленький S-t Jean Baptiste. Целую тебя от всего сердца так же крепко, как люблю».

Как пришла в её обезумевшую от страсти голову крамольная мысль уподобить убийцу-мужа со святым Иоанном Крестителем?! И ни слова о горе, которое супруг, «маленький S-t Jean Baptiste», принёс семье Пушкиных! Да и сама Екатерина, хоть и невольно, но стала его соучастницей. Ведь не случайно в письме к брату, говоря об Идалии, не забывает упомянуть, что та «была мила с нами во время наших несчастных событий».

Случилась трагедия национального масштаба, но она будто не задела баронессу Катрин Дантес. Память очевидцев тех горьких дней точно зафиксировала: ни тяжёлое ранение Пушкина, ни его чудовищные страдания, ни сама его смерть будто бы и не коснулись её сердца. И даже душевные муки младшей Таши не тронули Екатерину, напротив, она чувствовала себя обиженной, – ведь это её муж, Александр Пушкин, покушался на жизнь обожаемого Жоржа! Подобная чёрствость старшей свояченицы поэта, поистине облагодетельствованной им, поразила многих друзей Пушкина.

«Одна из сестёр госпожи Пушкиной, к несчастью, влюбилась в него (Дантеса), – записала в дневнике графиня Долли Фикельмон, – и быть может, увлечённая своей любовью, забыла обо всём том, что могло из-за этого произойти для её сестры; эта молодая особа учащала возможности встреч с Дантесом; наконец, все мы видели, как росла и усиливалась эта гибельная гроза!»

«Та, которая так долго играла роль сводницы, стала, в свою очередь, возлюбленной, а затем и супругой, – уверял Александр Карамзин в марте 1837‐го. – Конечно, она (Екатерина) от этого выиграла, потому-то она – единственная, кто торжествует до сего времени, и так поглупела от счастья, что, погубив репутацию, а может быть, и душу своей сестры, госпожи Пушкиной, и вызвав смерть её мужа, она в день отъезда послала сказать ей, что готова забыть прошлое и всё ей простить!!!»

Тётушка Загряжская, узнав о предосудительном поведении Катрин и её заявлении, дескать, она «прощает Пушкину», сделала племяннице строгий выговор, и лишь тогда молодая баронесса, словно осознав тяжесть вины и образумившись, всплакнула. Вряд ли её раскаяние было искренним, да и сами слёзы «предназначались» лишь для тётушки.

Тревожилась Катрин лишь за здоровье и судьбу супруга и была несказанно счастлива, узнав, что ему не грозит какая-либо серьёзная опасность. Надо полагать, что она облегчённо вздохнула, узнав о более чем мягком приговоре мужу.

…После поединка был назначен суд. По решению военного суда первой инстанции (полкового) Дантес и секундант поэта Данзас приговорены были к смертной казни через повешение, что согласовывалось с Воинским уставом Петра I, бывшего тогда в силе.

Но ещё прежде, до окончания дела, стало известно, что столь строгая кара не будет применена к подсудимым. Весть эта сильно повлияла на поведение Дантеса: оправившись от первого страха, он стал вновь развязным и самоуверенным. Военный суд постановил: «Геккерна, за вызов на дуэль и убийство на оной камер-юнкера Пушкина, лишив чинов и приобретённого им российского дворянского достоинства, написать в рядовые с определением на службу по назначению Инспекторского департамента». В отношении же дела поэта-дуэлянта предлагалось: «По случаю его смерти предать забвению».

Нет, последнее решение суда, по счастью, не исполнено и по сей день. Спустя два столетия русскими людьми не забыто убийство Пушкина и надо полагать – не забудется!

…В императорский кабинет Зимнего дворца спешно доставлено увесистое военно-судное дело, в тот же день, 18 марта, Николай I начертал на нём августейший вердикт: «Быть по сему, но рядового Геккерна, как не русского подданного, выслать с жандармом за границу, отобрав офицерские патенты».

Следующим мартовским днём разжалованный кавалергард-поручик был посажен в открытые сани и довезён до границы Российской империи.

Не прошло и двух недель, как Екатерина отправилась вслед за любимым. В одном экипаже вместе с так называемым «свёкром» бароном Геккерном. Первого апреля 1837 года то ли карета, то ли зимняя кибитка, увозившая из Петербурга «родственников», пересекла русскую границу. Тот весенний день и стал для баронессы днём прощания с родиной. Последним. Более не судьба была ей увидеть Россию.

Вместе со «свёкром» она добралась до Берлина, где заключила в пылкие объятия молодого супруга. Из Германии чета двинулась в сторону к французской границе и вскоре достигла Сульца. Путь барона Геккерна из Берлина лежал в Гаагу, – надобно было срочно упрочить свою деловую репутацию, сильно пошатнувшуюся после отставки его как посланника при русском дворе. Но самые страшные неприятности для него позади, барон-дипломат убеждён: он всё уладит, да и сама дуэль вскоре забудется…

Его послужной список давал ему уверенность так думать: ведь он служил самому Наполеону, даровавшему ему в 1813‐м звание барона Первой французской империи; был секретарём дипломатических миссий в Лиссабоне, Стокгольме и Берлине. С 1823‐го барон Геккерн – поверенный в делах Голландии в Санкт-Петербурге, а с 1826‐го года – чрезвычайный посланник и полномочный министр при императорском дворе.

И хотя барон отправился в Гаагу под предлогом отпуска, но император Николай I посчитал, что на сём дипломатическая миссия посланника в России завершена.

В деле военного суда прозвучали обвинения, касавшиеся его лично: «Министр, будучи вхож в дом Пушкина, старался склонить жену его к любовным интригам со своим сыном»; сверх того, «он поселял в публике дурное о Пушкине и жене его мнение на счёт их поведения».

Барону Геккерну предстояла долгая жизнь. И он будет следовать мрачной тенью за своим возлюбленным «отпрыском»-убийцей. Пока не упокоится на фамильном погосте в Сульце, рядом со всеми персонажами кровавой «пьесы», разыгранной в Петербурге, по его, посланника королевского двора, «сценарию».

Одна из загадок, связанная со скоротечным замужеством Екатерины, что и нынче не даёт покоя пушкинистам: была ли она в «счастливом ожидании» будучи ещё невестой? Многие исследователи утверждают о надуманности сей гипотезы. Но, на их беду, остались письма и свидетельства не только современников, но и самих наших «героев»: Жоржа и Екатерины.