В Германию, в Веймар на исходе января 1837‐го из Петербурга летела императорская депеша.

Николай I – великой герцогине Марии Павловне Саксен-Веймарской:

«Здесь нет ничего такого любопытного, о чём я мог бы тебе сообщить. Событием дня является трагическая смерть Пушкина, печально знаменитого, убитого на дуэли одним человеком, чья вина была в том, что он, в числе многих других, находил жену Пушкина прекрасной, притом, что она не была решительно ни в чём виновата…»

Великая герцогиня Саксен-Веймарская – брату Николаю I:

«То, что ты сообщил мне о деле Пушкина, меня очень огорчило: вот достойнейший сожаления конец, а для невинной женщины ужаснейшая судьба, какую только можно встретить».

Объективности ради стоит сказать: русский император не остался безучастным к смерти поэта. Николай I пытался осмыслить причины трагедии, но возможно ли было то сделать царю, не ведая обо всех подводных скрытых «камнях» истории поединка, обо всех интригах и кознях, что опутали имя поэта? Ведь император Николай, и то известно, справедливо полагал Пушкина вкупе с его поэзией «украшением своего царствования».

Вот они, августейшие мысли, изложенные царём брату Михаилу: «С последнего моего письма здесь ничего важного не произошло кроме смерти известного Пушкина от последствий раны на дуэли с Дантесом. Хотя давно ожидать было должно, что дуэлью кончится их неловкое положение, но с тех пор, как Дантес женился на сестре жены Пушкина, а сей последний тогда же письменно отрёкся от требований сатисфакции, надо было надеяться, что дело заглушено… Но последний повод к дуэли, которого никто не постигает и заключавшийся в самом дерзком письме Пушкина к Геккерну, сделал Дантеса правым в этом деле… Пушкин погиб, и слава Богу, умер христианином…»

«Никто не постигает», – заключал император о причинах роковой дуэли, а потому и не мог осознать всю глубину национальной катастрофы, считая «Дантеса правым».

Уже в веке двадцатом была высказана гипотеза, будто бы Дантес женился на Екатерине Гончаровой, повинуясь воле русского царя. Версия подтверждалась публикацией записок, принадлежавших перу дочери Николая I. В мемуарах великой княгини Ольги Николаевны, изданных в Париже и именованных «Сон юности», оказалось немало страниц, почти неизвестных, посвящённых великому поэту. Повествовалось в них об истории женитьбы Дантеса на Екатерине Гончаровой. И вот как звучало то в русском переводе: «Дантесу было приказано жениться на старшей сестре Наталии Пушкиной, довольно заурядной особе».

Устранить досадную ошибку, явившуюся следствием двойного перевода, удалось парижскому праправнуку поэта Георгию Воронцову-Вельяминову. Чтобы сверить перевод с оригиналом, Георгию Михайловичу пришлось отправиться в Германию, в Вюртемберг, в городской архив.

Почему именно в этот город? Ответ прост: Ольга Николаевна, выйдя замуж за наследного немецкого принца, стала после вступления супруга на престол именоваться королевой Вюртембергской. О ней осталась добрая память, недаром подданные величали свою королеву славным титулом: «Виртуоз благотворительности».

Итогом поездки в Вюртемберг стала статья Воронцова-Вельяминова: «Пушкин в воспоминаниях дочери Николая I». Конечно же, подобного приказа русского царя не было, да и быть не могло! Обидная нелепость отныне была устранена наследником поэта.

…Россия до пушкинской дуэли и после неё. Две страны, две эпохи. Выстрел Дантеса обозначил смену эпох в России.

Всё же судьба была милостива к Пушкину: его выстрел – по Божьей милости! – не достиг цели. Поэт умер не убийцей: светлое имя не омрачилось тяжестью великого греха. Более того, он просил не мстить за него Дантесу. Как это важно для всей долгой и необычайно высокой посмертной участи Пушкина!

Но требовал справедливого суда другой поэт – Лермонтов. И слова те, полные праведного гнева, в одночасье разлетелись по всей России:

Вот строгий приговор Василия Жуковского: Пушкин «убит человеком без чести; дуэль произошла вопреки правилам – подло». Таких слов на ветер не бросают, следовательно, Жуковский, близкий к придворным кругам, мог знать тайные обстоятельства поединка, неведомые современникам поэта и участникам кровавой драмы.

Поговаривали, что Дантес надел под мундир то ли кирасу, то ли кольчугу. Велись ли те разговоры тотчас после дуэли (и не на них ли основано суждение Жуковского?!) или возникли много позже, в двадцатом веке? Уже не узнать. А вот то, что секундант Пушкина Константин Данзас не осмотрел должным образом перед поединком противника, доподлинно известно и ставилось в вину однокашнику поэта.

Для русских людей смерть Пушкина стала глубоким личным горем. Скорбела и Софья Карамзина, не понимавшая поначалу той трагедии, коей ей, дочери великого человека, суждено было стать свидетельницей: «Никто, я в этом уверена, искренней моего не любил и не оплакивал Пушкина».

Дальнейшие события известны: не пройдет и трёх недель после злополучной свадьбы, как в далёкое средиземноморское королевство полетит пространная депеша посланника князя ди Бутера: «Эта дуэль оценивается всеми классами общества, а в особенности средним, как общественное несчастье, потому что поэзия Пушкина очень популярна, и общество раздражено тем, что находящийся на русской государственной службе француз лишил Россию лучшего из её поэтов. Кроме того, едва прошло пятнадцать дней, как офицер сделал предложение сестре жены Пушкина, которая жила в доме покойного; говорят, что этот шаг был сделан лишь с целью прекратить пересуды, вызванные его частым посещением дома Пушкина. Дуэли здесь очень редки, и русские законы карают участников смертью…»

Следом за той дипломатической депешей будет послана и другая, весьма лаконичная: «Барон Геккерн, министр голландский, отправился вчера с тем, чтобы больше не возвращаться. Сын его, убийца г-на Пушкина, разжалован и отправлен на границу с фельдъегерем».