Эльзасский городок Сульц, что уютно «улёгся» в долине Рейна близ подножия Вогезских гор, стал свидетелем семейной жизни Катрин: и благостных её дней, связанных с рождением и взрослением детей, и очень-очень печальных.

Замок в три этажа, с характерной островерхой башенкой на углу, одной из своих сторон выходит на улицу, именованную «д’Антес». Внук баронессы Катрин Луи Метман так описывал родовой особняк: «Дом с высокой крышей, по местному обычаю, увенчанный гнездом аиста, просторные комнаты, меблированные без лишней роскоши, лестница из вогезского розового камня – всё носило характер эльзасского дома состоятельного класса. Скорее господский дом, нежели деревенский замок, он соединялся с просторным двором, превращённым впоследствии в сад…»

Во дворе замка Дантесов. Фотография. 2018 г. Из архива Ксении Любомировой

Давным-давно, по приезде из России, молодая пара поселилась в боковом флигеле или крыле, пристроенном к замку ещё в восемнадцатом столетии. Здесь, на втором этаже, и находилась спальня баронессы. От былого её убранства, увы, ничего не осталось.

Сколько горьких тайных слёз было выплакано Катрин в этой самой спальне – никому и никогда не узнать! Она хотела казаться счастливой и, как прежде в Петербурге, старалась не замечать всех «странностей» обожаемого ею Жоржа, особенно его «привязанности» к барону-«отцу».

В спальне Екатерины имелся ограждённый чугунной решёткой балкон, выходя на него, она могла любоваться цветником внутреннего дворика. Тогда ещё на лужайке не возносил к небу свои старые ветви клён-великан, по семейной легенде, посаженный Дантесом в честь рождения долгожданного сына.

Как и прежде, на решётке исторического балкона запечатлены фамильные гербы Дантесов и баронов Геккернов, а меж ими «читается» монограмма самого Жоржа Дантеса-Геккерна. Вот уж нетленная «чугунная память»!

Иногда супруги совершали дальние поездки. Известно, что в июне 1837‐го они вместе с бароном Геккерном отправились в Баден-Баден. С целью встретиться с пребывавшим на немецком курорте великим князем Михаилом Павловичем, дабы возобновить добрые отношения с царским двором. Однако младший брат императора даже не соизволил ответить на обращённые к нему приветствия барона и баронессы.

О другой поездке, уже в Париж, Катрин оповещает брата Дмитрия. «Я воспользовалась моим пребыванием здесь, – пишет она в мае 1838‐го, – чтобы заказать свой портрет, который у меня просила мать».

Речь идёт о миниатюре, заказанной художнику Сабатье в один из нечастых приездов четы Дантес-Геккерн в Париж. Тот изобразил Екатерину на фоне ниспадающей бархатной завесы в белом платье с прозрачными воздушными рукавами, (по последней парижской моде!) со скрещёнными на узенькой талии концами кружевной накидки, со взглядом тёмных миндалевидных глаз, то ли печальных, то ли безучастных.

Долгое время миниатюрный портрет, присланный маменьке из Франции, украшал один из кабинетов дворца в Полотняном Заводе. Кстати, при Наталии Ивановне в доме соседствовали на стенах, разделённые лишь дверным проёмом, портреты двух её зятьев: Александра Пушкина и Жоржа Дантеса.

Переписка Екатерины с родными ведётся в довольно скупом режиме: самый частый её адресат – брат Дмитрий. Он же сообщает в Сульц и семейные новости: «Живут (сёстры) очень неподвижно… Натали чаще грустна, чем весела, нередко прихварывает, что заставляет её иногда целыми неделями не выходить из своих комнат». Сёстры молчат, если не считать нескольких писем, полученных от них Екатериной. Александра и Наталия живут в Полотняном Заводе затворницами, не позволяя себе никаких, даже самых невинных, развлечений.

Грустным свидетельством тому их совместное письмо старшей сестре: «Мы точно очень, очень виноваты перед тобою, душа моя, давно к тебе не писали, разные обстоятельства были тому причиною… М-м Сирку́р поблагодари за память… услугами её пользоваться не можем, ибо мы из чёрных шлафоров не выходим… Двери нашего красного замка крепко заперты…»

Кто знает, скольких душевных мук стоили младшей Таше эти строки! И сколь много в них кротости и такта! Ничем не посмела попрекнуть Катю, повинную в том, что ныне все свои наряды приходится ей сменить на «чёрный шлафор».

В письме упоминается некая мадам Сиркур, готовая предложить сёстрам модные парижские уборы. Да, это же родная сестра Семёна Хлюстина, что прочила некогда в мужья Катеньке младшая Таша! Анастасия Семёновна, в замужестве графиня де Сиркур, – близкая приятельница Катрин, она обожает и свою бывшую соседку по калужскому имению, и её красавца-мужа, не уставая им восхищаться.

И если многие русские, жившие тогда в Париже, отказывались принимать чету Дантесов-Геккерн, то двери дома госпожи де Сиркур были всегда распахнуты перед ними. Не только в Париже, но и в Вене не желали видеть у себя ни барона, ни баронессы из Сульца. Вспомнить хотя бы признание графини Долли Фикельмон, бывшей в то время с супругом-послом в австрийской столице: «Мы не увидим госпожи Дантес, она не будет бывать в свете и в особенности у меня, так как она знает, что я смотрела бы на её мужа с отвращением».

Графиня Анастасия де Сиркур, урождённая Хлюстина, подруга Катрин Дантес

Но вернёмся к мадам Сиркур. Объективности ради стоит заметить, что Анастасия Семёновна слыла весьма образованной дамой, – владела немецким, французским и английским, изучала древнерусскую литературу, историю религии, постигала философию, её литературный салон в Париже, близ Елисейских Полей, пользовался благосклонным вниманием знаменитостей того времени. Француз-супруг, граф Адольф де Сиркур, разделял взгляды и пристрастия жены, изучал историю и философию, сотрудничал с одним из литературных журналов.

Перу графини принадлежат статьи о русской литературе. Более того, она была знакома с Пушкиным и оставила восторженный отзыв от встречи и бесед с ним в Петербурге, где в 1835‐м побывала вместе с супругом.

Уже после гибели поэта графиня де Сиркур будет писать Василию Жуковскому: «В течение этого, слишком короткого пребывания в Петербурге, я часто видела Пушкина… Его дар прозрения по отношению ко всему, что он видел только умозрительно, поразил меня так же, как поэтический оборот, который по поводу всего принимала его мысль без его ведома. Его беседа обнаруживала зрелость, которую я ещё не находила в его лучших стихах».

Непостижимо, как разумение русского гения уживалось у мадам Сиркур с дружескими чувствами к его убийце!

…Всеми силами выстраивает баронесса Катрин в письмах в Россию мнимую семейную идиллию. Чуть оправившись от родов, физических и моральных страданий (увы, опять она разрешилась дочерью!), пишет в Полотняный Завод, будто вновь уверяя всех и прежде всего себя, как счастлива она в новом отечестве!

«Я чувствую себя превосходно, уже три недели, как я совершенно поправилась. Вот что значит хороший климат, не то что, не прогневайся, в вашей ужасной стране, где мерзнут с первого дня года и почти до последнего. Да здравствует Франция, наш прекрасный Эльзас, я признаю только его. В самом деле, я считаю, что, пожив здесь, невозможно больше жить в другом месте, особенно в России, где можно только прозябать и морально, и физически». Письмо Катрин брату датировано 1840 годом, и жизнь её в «прекрасном Эльзасе» будет отмеряна всего лишь тремя годами…

Баронесса Екатерина Дантес-Геккерн. (Фрагмент). Художник А. Бельц. 1840 г.

Тоска по родине, по близким людям нет-нет да и прорывалась в посланиях к Дмитрию: «Иногда я переношусь мысленно к Вам и мне совсем нетрудно представить, как Вы проводите время, я думаю, в Заводе изменились только его обитатели… Напиши мне обо всём, об изменениях, что ты делаешь в своих владениях, потому что, уверяю тебя, дорогой друг, всё это меня очень интересует, может быть, больше, чем ты думаешь, я по прежнему очень люблю Завод, ведь я к нему привыкла с раннего детства…» Екатерина, по сути, глубоко одинока среди чужих людей и даже в собственной семье, где она, увы, нелюбима.

Среди многих разочарований самая большая и неподдельная её радость – дочери, три прелестных сестрёнки: Матильда-Евгения, Берта-Жозефина и Леони-Шарлотта. С какой материнской гордостью Екатерина рассказывает о них любимому брату: «Мои дети так же красивы, как и милы, и особенно, что в них замечательно, это – здоровье: никогда никаких болезней, зубки у них прорезались без малейших страданий, и если бы ты увидел моих маленьких эльзасок, ты бы сказал, что трудно предположить, чтобы из них когда-нибудь вышли худенькие, хрупкие женщины… В любую погоду, зимой и летом, они гуляют; дома всегда ходят в открытых платьях с голыми ручками и ножками, никаких чулок, только очень короткие носочки и туфельки, вот их костюм в любое время года. Все при виде их удивляются и ими восхищаются. У них аппетит, как у маленьких волчат, они едят все, что им нравится, кроме сладостей и варенья».

Да, баронесса нежная и заботливая мать, не чаявшая души в своих девочках, и ей доставляет истинное наслаждение слышать похвалы горожан в адрес её милых крошек. О старшей Матильде она замечала: «Все удивляются её поразительному сходству со мной»; восхищалась и второй дочерью: «Берта… очень хороша, она блондинка с голубыми глазами». После рождения третьей девочки, увы, нежеланной для матери, Екатерину Николаевну буквально обуревает желание подарить мужу столь долгожданного наследника.

Дочери четы Дантес-Геккерн. Слева направо: Леони, Матильда и Берта. Художник Л. Фишер. 1843 г.

Известно, что в марте 1842‐го ей пришлось пережить материнское горе: родился мальчик, но, к несчастью, мёртвый… По обету, данному бедной Катей, она, босая, совершала каждодневные паломничества в одну из церквей бенедиктинского монастыря Тиренбах, в базилику Нотр-Дам де Тиренбах (Notre-Dame-de-Thierenbach) или Пресвятой Марии Помощницы. И усердно молилась перед святым образом, прося Мадонну даровать ей желанного сына. Верно, обещая духовно переродиться, став истинной католичкой.

Вот как звучит то семейное предание из уст племянницы Александры: «У неё (Екатерины) одна за другой родились три дочери, своим появлением на свет нанося ей тяжёлый удар. Она знала, что муж жаждет иметь сына, и хваталась за эту мечту, как за последнее средство вызвать в нём искру благодарной любви.

Экзальтированный склад ума приготовлял в ней благоприятную почву для католической пропаганды. Искусный аббат улавливал страждущую душу для царства небесного земной приманкой. Он настойчиво твердил ей, что Мадонна сжалится над ней, прекратит её душевные муки, даруя сына, но необходимо отречься от еретических верований: тогда она заслужит любовь мужа и в единой истинной римской церкви обретёт счастье и покой.

При первых признаках её… беременности, жители Soultz с удивлением смотрели, как чужеземная госпожа с босыми ногами отправлялась в отдалённую капеллу, слёзно молясь перед изображением Божьей Матери…»

Страстные мольбы были услышаны небесами, и в сентябре 1843‐го баронесса разрешилась сыном Луи-Жозефом. Однако век молодой матери исчислялся неделями: в октябре того же года в родильной горячке, как свеча на ветру, угасла её недолгая жизнь.

«Впрочем, похороны её состоялись в Soultz по католическому обряду, – замечает Александра Петровна. – Из трёх сестёр Гончаровых, так строго воспитанных в православном духе, одна только Наталия Николаевна сохранила ненарушимо до смерти внушённые заветы и прилагала все старания привить их своим детям».

Исполнила ли Екатерина свой обет – изменить отчую веру, подобно тому с какой лёгкостью она некогда поменяла родину?! Ведь в первые годы, оказавшись во Франции, она страдала от невозможности бывать на православных службах. Приехав весной 1838 года вместе с мужем в Париж, Екатерина говела и причащалась в русской посольской церкви, не пропуская воскресных богослужений. Но так было поначалу, со временем же мысли о перемене веры всё чаще приходили к ней.

Рискну предположить, что графиня Анастасия де Сиркур, не без влияния её русской подруги мадам Свечиной, перешедшая в католичество, склоняла к тому же и баронессу Катрин. Но последовала ли та советам приятельницы, обратилась ли из глубоко верующей православной в ярую католичку? Кто может ныне дать ответ?

Осталось свидетельство – письмо самого барона-вдовца Дмитрию Гончарову: «Она получила необходимую помощь, которую наша <католическая> церковь могла оказать её вероисповеданию». Да можно ли ему, фальсификатору, верить?! Ведь известно другое послание Дантеса, адресованное князю Ивану Гагарину, в коем он заявляет, что покойная его жена приняла католичество, но скрывала то, дабы не огорчать родных.

В зале дворца-музея Сульца. Видны: парадный портрет Екатерины, печь из замка Дантесов и чугунный манекен с мишенью. 2007 г.

Не тайна, перед свадьбой Дантеса император Николай I настаивал на обязательстве жениха «не отвлекать будущей жены от православной греко-российской веры». В отечественных архивах уцелел редкостный документ – послание Екатерины Гончаровой, направленное «Его Сиятельству господину обер-прокурору Святейшего синода» графу Протасову. Оно достойно того, чтобы привести его полностью: «Милостивый государь, граф Николай Александрович. Вступая с Высочайшего дозволения в брак с поручиком лейб-гвардии Кавалергардского полка поручиком бароном Геккерном, я соглашаюсь на его желание, чтобы дети, могущие последовать от нас, были крещены в его католическом исповедании. О чём для Вашего Сиятельства для объявления, где следует и имею честь уведомить. С совершенным почтением имею честь быть Вашего Сиятельства покорнейшею слугою фрейлина Екатерина Гончарова».

У надгробия Екатерины Дантес-Геккерн, урождённой Гончаровой. Сульц. 2018 г.

Малоизвестное то прошение датировано декабрём 1836 года. А чуть ранее граф Карл Нессельроде обратился к графу Протасову с той же просьбой: «Покорнейше прошу, Ваше Сиятельство, сделать зависящее от вас распоряжение по домогательству нидерландского посланника…»

Верное слово употребил Карл Васильевич, как величали всесильного министра иностранных дел и одного из ярых недругов Пушкина, в отношении барона-«отца» – «домогательство»!

Стоит заметить, что и Пушкин не питал добрых чувств к зловредной чете: ведь и супруг-министр, и его жена Мария Дмитриевна принадлежали к близким приятелям барона-«отца» и барона-«сына». Друзья поэта усматривали в сочинении пасквильного «Диплома Ордена Рогоносцев» и прочих анонимок авторство госпожи-министерши Марии Нессельроде. Не только друзья, – сам император Александр II позднее утверждал: «Ну так вот теперь знают автора анонимных писем, которые были причиной смерти Пушкина: это Нессельроде».

Не успокоилась графская чета и тогда, когда поэта уже не было в живых: так, по уверению Александра Карамзина, «кружок Нессельроде» и после смерти Пушкина пытался всячески очернить его память.

Зато графине Нессельроде на свадьбе Екатерины Гончаровой с Дантесом уготована была почётная роль – посажёной матери жениха. Право, под стать «сыну» и его «достойнейшая родительница»! Позднее барон Геккерн уверял приятеля Карла Нессельроде, что его несчастный «сын» Жорж браком с Гончаровой «закабалил себя на всю жизнь».