Приди, как дальняя звезда…

Древо

Ветвистое древо полного родословия Александра Пушкина воссоздавалось на берегах той же Яузы, где родился поэт, в полутора верстах выше по течению, – в старинном и достославном некогда селе Преображенском, а ныне большом новом районе Москвы. Правда, от времен любимого героя Пушкина – Петра I, – времён его юношеских потех и великих государственных реформ, остались разве что извивы речного русла да названия улиц: Потешная, Игральная, 9-я Рота, Знаменская, Зельев переулок… Именно здесь, сначала на Игральной, затем на Знаменской, появились на белизне ватманского листа первые веточки гигантского генеалогического древа, изумляющего всех, кто его видел, обширностью и неожиданностью родственных связей русского поэта.

Всю эту грандиозную и кропотливую работу проделал самодеятельный историк, офицер в отставке, инвалид минувшей войны Андрей Андреевич Черкашин. Помимо библиотек и архивов, помимо собственной комнатки-кабинета, заваленной книгами, рукописями, свитками черновиков, завешанной репродукциями портретов людей из пушкинского окружения, многолетняя и каждодневная работа продолжалась и в палате старинного – опять-таки петровских времён – госпиталя на Яузе, куда фронтовые раны время от времени приводили командира гвардейской части.

Гвардии старший лейтенант Андрей Черкашин. Фотография. 1942 г.

Врачи приёмного отделения уже привыкли к тому, что на каталке, увозящей в палату их необычного пациента, всегда лежала чертёжная туба, набитая свёрнутыми листами, и уже знали, что через день-другой придёт навещать Черкашина не кто иной, как правнук великого поэта – Григорий Григорьевич Пушкин. В сорок первом они оба защищали Москву, правда, на разных рубежах. Григорий Григорьевич приносил своему другу не только пакеты с яблоками, но и новые сведения для «разрастающегося» пушкинского древа.

Ни врачи, ни медсестры деликатно не замечали явных нарушений строгой больничной жизни. Знали, что дело только поможет их пациенту. Работа над схемой поддерживала его жизненные силы не менее эффективно, чем самые действенные лекарства, – на это время, как под наркозом, отступала боль.

А из окна палаты можно было разглядеть, как над крышами золотом поблескивают купола Богоявленского собора, где на исходе восемнадцатого столетия крестили новорожденного Александра Пушкина…

«Появление на свет гениального человека не совершается экспромтом, – писал в начале XX века известный киевский профессор-антрополог, психиатр и публицист Иван Алексеевич Сикорский. – Происходит продолжительная и сложная подготовка к великому событию живой природы».

К Пушкину природа шла долго. Собирала, связывала воедино разрозненные ниточки родословных, словно сплетала какой-то особый, неведомый доселе узор. Возможно ли понять, осмыслить его закономерности и случайности?

«Имя предков моих встречается поминутно в нашей истории», – этой пушкинской строке суждено было стать ключом к задуманному Черкашиным полному родословию поэта.

Пушкин – это наша российская история, и в ней кроются истоки пушкинского рода. Поэтому Черкашин и принялся за составление родословий старинных княжеских фамилий и царствовавших домов: Рюриковичей, Чингизидов, Гедиминовичей, Романовых, династий византийских императоров, английских, греческих и польских королей.

И когда исследователь завершил задуманное, оказалось, что составленная схема вобрала в себя более трёх тысяч исторических имен; в их числе прославленные государственные деятели, полководцы и воеводы, святые Православной церкви. В этом густом генеалогическом лесу предстояло проложить тропинки, ведущие к пушкинскому роду.

Одно необычное обстоятельство открылось ему тогда: в сущности, невозможно восстановить в полном объёме родственные связи ни одного из ныне живущих. Но история будто сама позаботилась сохранить для будущих поколений имена предков Александра Сергеевича Пушкина.

Действительно, родословная поэта неотделима от судеб Отечества – без Пушкиных, Ганнибалов, Головиных, Чичериных, Ржевских, Беклемишевых и множества других славных русских фамилий не было бы полной истории России.

Род Ржевских стал связующим звеном между новгородским князем Рюриком и его далеким потомком Александром Сергеевичем Пушкиным. Цепочка родословной соединила славные имена великих предков поэта, первых русских князей: Игоря, Святослава, Владимира Красное Солнышко, Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха, Мстислава Великого. Нити родословной, переплетаясь в веках, порой теряясь на крутых поворотах истории и вновь возрождаясь по непреложным законам бытия, вели к 1799 году – году рождения Александра Пушкина.

В недавние советские времена наука генеалогия была чуть ли не под запретом. Составление родословных также не приветствовалось, да и обрывалась она у многих обычно на деде.

Но в историю своей фамилии Андрей Черкашин, по исследовательской привычке, заглянул глубоко. Заглянем и мы, чтобы лучше понять, почему именно этот человек взялся за титанический труд и почему он оказался ему по силам.

Из фамильной летописи

Название «народ черкасы» упоминалось ещё в царских грамотах XVII столетия: «черкашин» – так звали украинца, «черкашинка» – украинку. Своим происхождением слово это обязано тюркскому «чири киши», или «чири киси», что значило «люди армии». В достославные былинные времена древнерусской истории на рубеже XI–XII веков русские князья доверяли защиту своих городов полкам тюркской конницы, воины которой селились по берегам реки Рось, в городах Черкассы и Берендичев (нынешний Бердичев). Позже воины ассимилировались с местным населением. Но многие века их правнуки и внуки не расставались с саблей. Возможно, что и вольнолюбивое запорожское казачество унаследовало от них свои воинские традиции.

Любопытно: при Иване Грозном фамилия Черкашин была внесена в реестр благозвучных и порой давалась отличившимся как знак особой царской милости.

Пожалуй, в его царствование самым прославленным предком Андрея Черкашина и стал казачий атаман Михаил Черкашин. Ещё в 1566-м он участвовал в походе на Крымское ханство. Позднее, в верховьях Северского Донца, разгромил крымцев и прислал пленных в Москву. Но самую большую победу донской атаман одержал в битве при Молодях. Тогда, в 1572-м, русская армия (Большим полком командовал Михаил Черкашин) на подступах к древней столице нанесла жесточайшее поражение турецко-крымскому войску. Историки сравнивают значение того почти забытого ныне сражения с Куликовской битвой. Москва была спасена!

Но радость победы для атамана омрачилась горькой вестью: его старший сын Данила Черкашин был схвачен врагами и приговорен к смерти. В ответ встревоженный и пылающий местью отец-атаман взял предместье Азова, пленив двадцать вельмож и военачальников, в их числе шурина турецкого султана. Но обмен пленными, как задумал атаман, не состоялся, – крымский хан заартачился и повелел казнить Данилу.

Год 1581-й вошёл в летопись жизни храбреца как последний. Михаил Черкашин с товарищами-казаками защищал Псков от войск Стефана Батория, короля польского и великого князя Литовского. Про легендарную храбрость донского атамана слагались баллады и песни.

Говорили, что чудесным образом заговорён от смертоносных пуль Черкашин и даже сам умеет заговаривать вражеские пули и ядра. Но свою смерть под Псковом предсказал сам… О скорой своей погибели говорил атаман товарищам: его-то убьют под псковскими стенами, но сам город выстоит! Что и сбылось…

В летопись рода вошел другой исторический предок – казак Семён Черкашин. В царствование Михаила Фёдоровича, первого царя из Дома Романовых, он с отрядом казачьего пятидесятника Курбата Иванова отправился на берега «Ламы-моря», как тунгусы называли Байкал. Дело было государственной важности: составить первую карту Байкала!

Через два года после начала похода первопроходец подробно доносил якутскому воеводе Василию Пушкину: «…Послал я на усть Куты служилых людей десятника Семейку Скороходова, Семейку Черкашина со товарищи для государева жалованья хлебново и денежново и соляных окладов, и велел им по государеву указу прибрать на усть Куты охочих промышленных и гулящих людей на государеву службу на Байкал… Семейка Скороходов со товарищи кликали охочих из промышленных и из гулящих людей на государеву службу на Байкал… и написав чертёж Байкалу и в Байкал падучим рекам и землицам…»

Семён Скороходов за то, что составил «чертёж Байкалу», поплатился жизнью, – был убит, – вероятно, кем-то из местных сибирских князьков. Может быть потому, что посмел делать обмеры «священному морю», а, значит, святотатствовал. Его тёзка Семён Черкашин крепко обосновался на байкальских берегах, пустил «корни»: обзавёлся потомством. Как явствует из грамоты (ныне она хранится в Иркутском университете), казак Черкашин был на государевой службе. Служил царю Михаилу Фёдоровичу верой и правдой!

Вот уж поистине исторические метки: старинная грамота с упоминанием имени моего предка адресована якутскому воеводе Василию Никитичу Пушкину! В 1601 году стольник Василий Пушкин, один из далёких предков поэта, как приверженец Романовых, был сослан в Сибирь Борисом Годуновым. Первый воевода на Лене и в Якутском остроге, нашедший там и свой последний приют.

Нет в том случайности, – на мемориальном камне-памятнике, что воздвигли в честь первопроходцев байкальских берегов, выбито изречение: «Память о прошлом – это дозорная вышка, с которой хорошо видно будущее».

Ещё одна временная «зарубка»: в «Иркутской летописи», изданной Императорским Русским географическим обществом, упоминается, что в июле 1719 года прибыл «для производства следствия в Иркутске и за Байкалом» лейб-гвардии капрал Максим Пушкин. Прибыл он из Тобольска по указанию генерал-майора Ивана Лихарева. И случился приезд капрала Пушкина ровно за двести лет до рождения в Иркутске моего отца Андрея Андреевича Черкашина, в будущем пушкиниста-генеалога, «взрастившего» могучее фамильное древо поэта. Друзья-единомышленники будут шутя величать его «садовником пушкинского древа»!

…Пушкину так и не довелось побывать в Сибири. Хотя вполне мог там оказаться. И державной волею Александра I, и по собственной воле, собираясь вместе с известным монахом-путешественником Бичуриным в далёкий неведомый Китай. А со скалистых берегов Байкала шли Пушкину романтические послания с описанием здешних красот от лицейского приятеля Кюхли, декабриста Вильгельма Кюхельбекера: «О Байкале ни слова: я видел его под ледяною бронею. Зато, друг, здешнее небо бесподобно: какая ясность! Что за звёзды!»

В «Борисе Годунове» Пушкин упоминает далёкую Сибирь:

Словно и сам поэт сумел обозреть, «как с облаков», всё российское царство вместе с бескрайней сибирской тайгой. Пушкин точен: на том «чертеже земли московской», чему дивился царь Борис, «славного моря» не значилось, – ещё Курбат Иванов «не кликал» казаков «на государеву службу на Байкал».

Байкал достанется «под руку» лишь потомкам Михаила Фёдоровича, патриарха Дома Романовых! Его великим наследникам суждено будет приумножить Российскую империю, «раздвинуть» её пределы, превратить в сильнейшую державу мира.

При Екатерине Великой потомки «людей армии» вместе с тысячами других – украинцами, русскими, белорусами – потекли обживать суровые сибирские края. Среди переселенцев были и предки Андрея Черкашина. Он родился в Иркутске, в тех краях, где отбывали сибирскую каторгу и ссылку опальные друзья Пушкина – декабристы, где некогда возводил крепости прадед поэта, «Петра питомец» Абрам Петрович Ганнибал. Впрочем, о декабристах и Ганнибале узнал Черкашин довольно поздно. Парнишка из большой рабочей семьи рано оставил школу и пошёл на паровозоремонтный завод.

Никогда не думал Черкашин, что станет историком. Историю России он постигал не на школьной скамье – на ратных полях под Москвой, в «Наполеоновых воротах» под Смоленском, в лесах и болотах Белоруссии. Именно война определила удивительную послевоенную судьбу командира роты Андрея Черкашина.

Мелодия для флейты под аккомпанемент авиабомб

Сибирского паренька в 1939-м призвали в ряды Красной Армии на Алтай, в Барнаул. И служба уже близилась к концу, когда 22 июня 1941 года 630-й стрелковый полк, в котором служил флейтистом красноармеец Андрей Черкашин, собрали на дивизионный митинг. Полковник Миронов, командир 107-й Алтайской стрелковой дивизии, объявил бойцам о нападении Германии на Советский Союз.

Эх, прощай, красивый «дембель» с модным саксофоном (собирался его купить) под мышкой!

На другой день комдив Павел Миронов уже провожал первый свой полк на Западный фронт. И почти одновременно 4-й моторизованный полк СС «Фюрер» под командованием оберфюрера Георга Кеплера, перейдя границу под Брестом, двинулся навстречу. Началось невидимое, но неотвратимое сближение.

Сибиряки разгрузились под Дорогобужем на станции Ярцево и сразу же, из вагонов, попали под жесточайшую авиабомбёжку. Солдаты прятались под вагонами, но теплушки вставали на дыбы и давили людей. Флейтист Черкашин увидел, как летевшая по воздуху железяка разрубила пополам бегущего человека. Тело рухнуло, а ноги ещё бежали – так ему показалось. Это было первое впечатление войны. Потом его заслонили другие…

В обоз сданы музыкальные инструменты. Всех оркестрантов распределили по ротам в качестве боевых санитаров. Каждая вылазка за раненым – как подъем в атаку: вылез из-за бруствера – и вперёд, навстречу врагу, летящим пулям и осколкам. Раненого надо было доставить обязательно с оружием. Далеко не всегда возвращались санитары. Но те, кому везло, обзаводились личным оружием.

Так и Черкашин сменил флейту на винтовку.

Утром восьмого августа полковник Миронов повёл в наступление свою стрелковую дивизию. Немцы бросили против сибиряков танки и артиллерию: на пути алтайской дивизии встала моторизованная дивизия СС «Райх».

С июня 1941-го дивизия СС «Райх» (её отличительная эмблема – рунический знак Вольфсангель) вошла во 2-ю танковую группу генерала Гудериана. Для успеха операции «Барбаросса», стратегии «блицкрига», «молниеносной войны» против СССР, дивизию пополнили техникой и живой силой. Сибирской дивизии, ещё необстрелянной, противостояла немецкая, отборная, с двадцатью тысячами солдат и офицеров, испытанных в боях, – и одна из сильнейших в вермахте.

В тех жесточайших боях алтайская 107-я потеряла более четырёх тысяч убитыми и ранеными. И среди них вполне мог оказаться боец Андрей Черкашин…

Тогда под Ельней, под деревней Садки, Усвяты, Бражин, многими другими безвестными сёлами и высотками сибиряки впервые остановили солдат вермахта. И впервые за всю Вторую мировую вынудили их окапываться.

Сталин, восхищённый победой под Ельней, повелел назвать сибирские дивизии гвардейскими! Уже в сентябре 1941-го за мужество и героизм бойцов 107-я была преобразована в 5-ю Гвардейскую стрелковую дивизию.

Подвиг сибиряков, буквально по горячим следам, воспел в «Красноармейской правде» некий фронтовой поэт:

А вскоре гвардейцы, переброшенные для обороны Москвы, отличились в Калужской и Ржевско-Вяземской наступательных операциях. Один за другим – это в сорок первом году! – они стали освобождать города Тарусу, Ельню, Кондрово, Полотняный Завод…

Здесь судьба красноармейца Черкашина и совершила замечательный поворот… Как ни странно, но именно война привела его к Пушкину – к главному делу жизни.

В декабре 1941-го сибиряк Андрей Черкашин оказался на Калужской земле. Полк получил боевую задачу – выбить немцев из небольшого поселка со странным названием Полотняный Завод. Уже после боя, бродя по заброшенному, искалеченному войной парку, наткнулся он на старинное полуразрушенное здание.

– А где ж тут Полотняный Завод? – спросил Черкашин некоего старика в старомодном пенсне, – видимо, местного учителя.

Да вот же он! – показал словоохотливый старожил на руины дворца Гончаровых.

Он-то и поведал своему единственному и благодарному слушателю историю старой усадьбы: здесь, поблизости, еще в Отечественную войну 1812 года шли жаркие схватки с французами, а в доме, ставшем штабом русских войск, останавливался сам Кутузов. Узнал тогда Андрей, что в этой усадьбе подрастала красавица Наташа Гончарова, ставшая женой Пушкина, матерью его детей. И сам поэт дважды бывал в Полотняном, любил эти края, купался в здешней речке с необычным названием Суходрев и даже будто бы хотел поселиться тут вместе со своим семейством…

И впервые подумалось солдату, что знает он о Пушкине непростительно мало – куда меньше, чем тот разговорчивый старик в заснеженном парке…

«И стало мне стыдно за свою серость! – рассказывал потом Андрей Черкашин. – Ничего ведь не знаю про историю страны, за которую приходится умирать. И я дал зарок: если останусь в живых, изучу историю России и всё, что связано с Пушкиным».

Может быть, этот зарок, услышанный небесами, и даровал ему жизнь?! Ведь, по жестокой статистике, из ста солдат тысяча девятьсот сорок первого до Победы дожили лишь трое. В числе счастливцев и гвардии старший лейтенант Андрей Черкашин.

Именно ему, фронтовику, самому познавшему, сколь неисчислимое множество чьих-то родословий безжалостно оборвала война, суждено было решить задачу неимоверной сложности – соединить в веках всех предков и потомков поэта.

Руины дворца Гончаровых, разрушенного в годы Великой Отечественной

Эх, знать бы ему, что своё солдатское слово он сдержит, и на исходе двадцатого века увидит свет его книга «Тысячелетнее древо А.С. Пушкина: корни и крона», и что Президент Франции Жак Ширак (замечу, страстный поклонник Пушкина, в юности переведший на французский «Евгения Онегина»), получив книгу в подарок, оставит проникновенный отзыв: «Какая эта прекрасная история, когда комбат Андрей Черкашин во время боев за Полотняный Завод дал такую необычную клятву – посвятить жизнь Пушкину!»

…Увы, долгожданная книга будет издана лишь через пять лет после смерти её автора.

Командир «панцирной роты»

В 1943-м, на краткосрочных офицерских пехотных курсах в Тушине (тоже историческое место!), он впервые увидел замечательный фильм – «Александр Невский». Двадцатитрёхлетнего лейтенанта потрясло, что легендарный князь, громивший во главе русских полков немецких псов-рыцарей, был даже чуть младше его!

По прихоти судьбы, через несколько недель «гвардии Андрюшка», как прозвали сослуживцы Черкашина, надел на себя латы, почти такие же, в каких ходили на врага воины Невского, и повёл свою штурмовую роту в прорыв немецкой обороны. Вот как сам он об этом рассказывал:

«Однажды перед штурмом так называемых “Наполеоновых ворот”, дефиле, по которому рвались на Москву ещё полчища Наполеона Бонапарта, нас, командиров рот и батальонов 133-й стрелковой дивизии, собрал подполковник Сковородкин, только что вернувшийся из Москвы. Мы с удивлением разглядывали фигурные стальные пластины защитного цвета, лежавшие перед ним на куске брезента. «Это противопульные панцири. Личное средство защиты пехотинца в бою, – сказал он, поднимая одну из броняшек с заметным усилием. – Ну, кто хочет примерить?»

Почему-то охотников не нашлось. Не знаю отчего, но взгляд подполковника остановился на мне. Может быть, потому что у меня на гимнастерке сверкал рубином тогда ещё редкий знак “Гвардия”, а может, потому что я не утратил ещё спортивную форму – до войны занимался вольной борьбой.

– Ну-ка, гвардеец, попробуй…

Я взвалил панцирь на грудь. Сначала показалось тяжеловато: панцирь, да еще каска, да автомат… Но ведь дрались же русские воины в панцирях и кольчугах. Неужели мы, их далекие потомки, слабее?

– Так тому и быть, – улыбнулся подполковник. – Войдешь, Черкашин, в историю как командир первой панцирной роты».

Бойцам выдали броненагрудники (СН-42), схожие со средневековыми «панцирями». И вот, в один из жарких августовских дней 1943-го рота, облачившись в стальные доспехи, изготовилась в траншее к броску. Накануне Черкашин рассказал бойцам, что идут они штурмовать те самые «Наполеоновы ворота», возле которых в 1812 году разгорелась жаркая битва за Смоленск, и что в ней участвовали и кутузовские кирасиры – тяжёлая кавалерия, – закованные в латы наподобие тех, что надели они на себя. Всё-таки история повторяется. И повторяется не только в географии, но и порой в незначительных деталях.

Прижавшись к земляным стенкам траншеи, ждали, когда отгремит артподготовка. Израненная земля Смоленщины – чего только она не перевидала на своем веку! – вздрагивала, как живая. Ну вот, и настал их час. Атака!

– Вперёд! За землю русскую!

«Рота поднялась хорошо – встали все, развернулись в цепь, – вспоминал отец. – Тяжести панциря я почти не ощущал, ноги в пылу атаки несли сами. Не помню, как ворвались в немецкую траншею. Рукопашная началась, выстрелы в упор… Никогда не забуду лицо фашистского автоматчика. Я наскочил на него в одном из поворотов траншеи. Вжавшись спиной в земляной траверс, палит в меня с дуэльной дистанции… Три сильных толчка в грудь – три попадания в панцирь. Едва устоял на ногах, но устоял… Автоматчик видит, что его пули отскакивают от меня, как горох. За стёклами очков – обезумевшие от ужаса глаза… Бросил свой автомат, поднял руки. Я не стал в него стрелять, перепрыгнул, и – вперёд!»

На Смоленском направлении наши войска продолжили наступление и заняли несколько городов и деревень. Тяжёлые ожесточённые бои велись с противником в лесах южнее Ярцево, бои шли также юго-восточнее Ельни.

Эх, знать бы отцу, что в те дни от неминуемой смерти защищал его не только стальной панцирь, – в небе над Ельней и Ярцевом прикрывал пехоту бесстрашный истребитель «Александр Пушкин»!

Та Ельнинско-Дорогобужская операция завершилась 6 сентября 1943-го, – наши войска продвинулись на Запад на сорок километров – баснословно дорогих, оплаченных тысячами молодых жизней.

На земле Белоруссии

Но до Победы ещё надо было дойти, доползти, добежать. С боями шли дальше на запад, отвоевывая каждую пядь родной земли. И вот уже Беларусь.

Строки из обретённого документа военных лет: «Командуя стрелковой ротой при овладении Старо-Сельской Рощей, тов. Черкашин смело поднял роту в атаку, выбил противника из траншей, уничтожил лично в этом бою до 10 фашистов.

В боях по овладению автомагистралью Москва – Минск при выбытии из строя командиров 8-й и 9-й стрелковых рот Черкашин смело вступил в командование всеми стрелковыми ротами батальона, и, приведя личный состав в боевой порядок, под сильным артминогнем, умело командуя, энергичным броском прорвался с ротами к магистрали и первым водрузил на ней красный флаг.

Роты под его умелым командованием уничтожили десятки фашистов.

За умелое командование, инициативу и проявленное мужество, и отвагу на поле боя, представляю тов. Черкашина к награде орденом Александра Невского.

Командир 653-го стрелкового полка подполковник Сковородкин.

7 октября 1943 г.»

О боях отец рассказывал мало и скупо. О том, что он повёл на прорыв фактически весь свой третий батальон, когда были убиты командиры остальных рот, поведал наградной лист на сайте «Подвиг Народ».

А боевой орден отец так и не получил, – наградной лист оказался затерянным во фронтовой суматохе и «всплыл» лишь совсем недавно. Хотя сам он знал о своем представлении к боевой награде и всю жизнь, сколько я помню, печалился, что так и не был награждён этим таким желанным для него орденом…

Орден Александра Невского (его предшественник – российский орден Святого князя, известный со времён Петра и почитавшийся высокой наградой) был учреждён указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 июля 1942 года, числясь младшим из «полководческих» орденов. Чаще всего им награждались командиры полков, батальонов, рот и взводов за внезапное и смелое нападение на врага, с нанесением ему крупного поражения, избежав притом собственных потерь.

Но словно взамен ордена имени древнерусского полководца явилась другая награда. Увы, посмертная… Андрей Черкашин стал лауреатом Всероссийской историко-литературной премии Святого князя Александра Невского! За книгу: «Тысячелетнее древо А.С. Пушкина: корни и крона», где одним из её героев стал князь… Александр Ярославич, прямой предок поэта в двадцать первом колене. Осенённый за свои ратные подвиги ореолом святости.

Александр Невский – правнук основателя Москвы князя Юрия Долгорукого, седьмого сына Владимира Мономаха. А сам Владимир Мономах – правнук киевского князя Владимира Красное Солнышко, тысячелетие назад крестившего Русь. От Александра Невского родственная ветвь протянулась к поэту через князей суздальских и московских. Открытие, совершённое Черкашиным в области генеалогии поэта, подтверждено ныне многими видными историками и пушкинистами.

А.А. Черкашин (второй слева) с однополчанами. 1980-е гг.

«Святым Невским» именовал великого князя его не менее великий тёзка-поэт. Как бы гордился и ликовал Пушкин, узнав о таком родстве!

Под Смоленском «панцирь», подобно древнерусским доспехам, спас отцу жизнь. И всё-таки пуля нашла его. По некоему промыслу случилось то под городом, соединённым с именем святого князя: в Витебске Александр Невский венчался с полоцкой княжной Александрой Брячиславной…

«Под Витебском, в феврале 1944-го, вёл роту в атаку, – вспоминал он потом. – Вдруг сильнейший удар в левое предплечье, ожог, боль… Думал, оторвало руку. Стал искать её в снегу. Подберу, отнесу в медсанбат, и там её пришьют. А иначе, какой я музыкант без руки?! Искал, искал, не нашёл. Перебитую руку забросило мне за спину, и она висела там, на коже и сухожилиях. Пока искал, суетился, получил вторую пулю – под рёбра…»

Ампутировать руку в медсанбате отец не позволил: «Лучше умру от гангрены, чем стану инвалидом!» Невероятным образом, но дело до гангрены не дошло, военные врачи свершили чудо: руку пришили, спасли. Отправили долечиваться в Москву. Выхаживала строптивого лейтенанта молодой врач, выпускница Первого московского мединститута, Женя Соколова. Она и стала главной наградой фронтовика – женой. Но это уже после войны…

С военной службой отец не расстался, несмотря на тяжелейшее ранение. Урывками, как только выдавался свободный час, вспоминал о своём зароке, возвращался к Пушкину.

«Генеалогия – наука опасная, как и взрывчатые вещества, потому общение с нею рискованное…» – утверждал Валентин Пикуль. Правоту этих слов Черкашин выверил собственной судьбой. Что ж, для гвардии полковника, отшагавшего дорогами войны, риск – удел профессионала. Да и без риска открытия не свершаются.

Тогда, в самом начале Великой Отечественной, ему светили лишь две звезды: либо геройская – на грудь, либо жестяная – на солдатскую могилу. Но ход планет, больших и малых, равно как и людских судеб, рассчитан свыше.

На войне Андрей Черкашин чудом остался жив – уцелел в жестоких боях под Москвой, не тронули пули под Смоленском, не убил шальной осколок под Витебском. Сам-то он считал – выжил, уцелел во всех жизненных передрягах только потому, что в жизни его ждало ДЕЛО. И пока не довершит его, не поставит последнюю точку в пушкинском родословии, ничего с ним случиться не может.

«Как беззаконная комета»

Гвардии полковник в отставке Черкашин составил полное пушкинское родословие, сделав в одиночку то, что не удавалось раньше ни огромной армии биографов поэта, ни целым научным институтам, явившись в академический мир пушкиноведения, а точнее, ворвавшись в него поистине «как беззаконная комета» в круг «расчисленных светил».

Не сразу был принят пушкинистами его огромный, подвижнический труд. Только в середине 1980-х созданные им генеалогические построения учёные мужи назовут творческим подвигом и признают их научную и историческую значимость.

В двадцатых годах прошлого века, на закате жизни, известный пушкинист Борис Модзалевский сожалел, что так и не было создано «единого Пушкина». «Я буду счастлив, – мечталось ему, – если когда-нибудь найдется такой человек, который, задавшись целью написать историю рода Пушкиных, использует собранные мною сведения, на накопление коих я потратил около трёх десятков лет…»

Когда Черкашин брался за свою Пушкиниану, то и не подозревал, что обширные материалы, собранные Муравьёвым, Модзалевским, другими виднейшими пушкинистами, хранятся в Пушкинском Доме. Ему пришлось начинать с азов, идти неведомым для профессионалов путем, и, как всякий новый путь, он привел к совершенно неожиданным результатам. Черкашин уверял, что судьба и здесь благоволила ему: если б раньше довелось ему увидеть все те увесистые тома научных работ, то не дерзнул бы он соперничать с маститыми авторами.

Конечно, полное родословие поэта не свершилось бы без фундамента отечественного пушкиноведения, что закладывался не одним поколением российских историков: Татищевым, Ломоносовым, Карамзиным, Соловьёвым, Ключевским, Всеволожским, Веселовским и теми безвестными летописцами, что писали «земли родной минувшую судьбу». Всё это Черкашину пришлось не просто прочитать, – проштудировать.

Пушкин живо интересовался собственным родословием, гордился именами своих знаменитых предков. Помните?

Но многие родственные линии, которые смогли проявиться лишь графически в полном родословии, не были ведомы поэту. Не знал Александр Сергеевич, что в жилах его течет кровь Юрия Долгорукого и Александра Невского. Не ведал, что состоит в дальнем кровном родстве с прославленными полководцами – бесстрашным князем Дмитрием Пожарским и не знавшим поражений фельдмаршалом Михаилом Кутузовым. Открылся и такой знаменательный факт: оба полководца – Дмитрий Пожарский и ровно через двести лет повторивший его подвиг Михаил Кутузов – связаны родственными узами. Их матери, Ефросинья Фёдоровна и Анна Ивановна, принадлежали к одной фамилии – Беклемишевых.

Предок поэта стольник Пётр Петрович Пушкин, живший в XVII столетии, имел двух сыновей, один из которых стал прадедом поэта по холмской линии, другой же – прапрадедом – по ржевской. В связи с подобными перемещениями колен линий холмских и ржевских мать Пушкина Надежда Осиповна приходится мужу – троюродной племянницей.

Наталия Николаевна, жена поэта, состояла в дальнем родстве с Михаилом Юрьевичем Лермонтовым, своим пятиюродным братом. И Александр Сергеевич также связан с Лермонтовым далёкими кровными и свойственными узами родства.

А.А. Черкашин у воссозданного им пушкинского родословного древа. 1986 г.

И другой поэт – Дмитрий Веневитинов оказался в числе родных Пушкина, он его четвероюродный брат. Родство это, известное пушкинистам, идёт через прабабку Александра Сергеевича Лукию Васильевну, дочь бригадира Василия Ивановича Приклонского, – её родная племянница Анна Николаевна Оболенская, в замужестве Веневитинова, стала матерью Дмитрия.

В числе потомков Ольги Васильевны Чичериной, родной бабушки поэта, – известный дипломат, первый советский нарком иностранных дел Георгий Васильевич Чичерин.

Ну а в общем, схема пушкинского родословия даёт полный простор для новых поисков и открытий. Думается, в чём-то её можно уподобить Периодической системе элементов Менделеева – она так же открыта уму пытливому, ищущему. И так хотелось бы, чтобы все пустующие клеточки родословия наполнились жизнью – в истории страны, в народной памяти не должно быть ни белых пятен, ни забытых имен.

«Третий памятник» поэту

Пушкин разомкнул круг неизбежного пенсионерского досуга, и Черкашин был богат необыкновенными знакомствами: лётчики-космонавты Владимир Губарев и Георгий Береговой, ректор Московской духовной академии владыка Александр и владыка Владимир – глава Московской епархии, балерина Наталья Бессмертнова, академики Дмитрий Лихачёв и Борис Рыбаков, далёкая правнучка поэта герцогиня Александра Аберкорнская из Англии…

Андрей Андреевич получал сотни писем отовсюду, где живут люди, для которых свято имя Пушкина, ему звонили, спрашивали, приглашали на выступления. И это великое беспокойство, настигшее его на склоне жизни, пожалуй, и было самой большой наградой за свершённый труд.

Самой щедрой для Черкашина оказалась осень жизни, та самая, приход которой так страшит многих. Он воздвигал свой памятник Пушкину не из бронзы и мрамора. «Третий памятник» поэту, как метко окрестил творение Черкашина кто-то из друзей, взрастал на бумажных листах.

В пушкинском наследии есть яркая строчка:

К старости гаснут желания, блекнут страсти. А тут – только за последние годы жизни – тысячи километров по стране: Минск, Барнаул, Псков, Севастополь, Петербург, Ульяновск, Оренбург. Аудитории самые разные: от продуваемых всеми ветрами корабельных палуб до больничных палат, от «красных уголков» исправительных колоний до респектабельных университетских кафедр.

В Ульяновской исправительно-трудовой колонии, встретив Черкашина, заранее извинились: сами, мол, понимаете, какой у нас контингент, – что им до пушкинского рода, когда они своих отцов-матерей не помнят, от родных детей годами прячутся…

В течение всего рассказа стриженые головы великовозрастных колонистов не шелохнулись, будто дело происходило в какой-то образцовой школе, а урок вёл педагог-новатор. Шум все же возник – когда отведённое на лекцию время кончилось и слушателям приказали выйти. «Ну, будьте людьми, – кричали они, – дайте же дослушать!»

Как удивительно и хорошо, что в наш рассудочный век, в век очень деловых и очень занятых людей, не перевелись чудаки: искатели исторических кладов, собиратели редкостных коллекций, мастера-реставраторы, путешественники…

Чудаки украшают мир, но мир не жалует чудаков. Вот и уникальное родословное древо поэта, составленное Черкашиным, вдвойне уникально, ибо существовало в единственном – рукотворном – экземпляре. При его жизни ни одно отечественное издательство, несмотря на самые авторитетные отзывы, так и не удосужилось обнародовать полное родословие Пушкина. Правда, Черкашину предлагали свои услуги японцы. Он отказался – родословие поэта должно быть издано на его Родине!

«Хорош ли я собой или дурён, старинный ли дворянин или из разночинцев… Будущий мой биограф, коли Бог пошлёт мне биографа, об этом будет заботиться», – полагал некогда Пушкин.

И Бог послал Андрея Черкашина. Бог и уберёг его, двадцатилетнего, в одной из самых кровопролитных мировых войн, пожалел и потом – не дал тихой и унылой старости и отвёл ровно столько земного бытия, чтобы сумел исследователь завершить свой труд, порадоваться его признанию и передать своё дело единомышленникам.

Директор Института русской литературы (Пушкинского Дома) А.Н. Иезуитов в своё время так оценил этот труд: «Родословная схема предков и потомков великого русского поэта А.С. Пушкина, разработанная А.А. Черкашиным, впервые представляющая родственные связи поэта, его предков и потомков с исчерпывающей полнотой, имеет большое научное значение и окажет неоценимую помощь пушкинистам в исследовании жизни и творчества поэта».

Вся Россия дала кровь Пушкину, а пушкинские животворные токи словно пронизали плоть и дух отечественной культуры.

Иным предстал нам поэт, соединённый кровными узами с великими сынами России, открылись потаенные глубины его наследия. И кто знает, какие новые открытия суждено было сделать Андрею Черкашину, какие бы ещё молодые побеги взросли на старинном пушкинском древе? Но Бог судил иначе. В день Святого Георгия-воина – 6 мая 1993 года – Андрей Черкашин ушёл из жизни.

Свет далёкой звезды

Видимо, в каждом временном отрезке у Пушкина появляются служители и радетели его памяти, и эта эстафета таинственным образом передаётся из поколения в поколение. В XX веке Пушкин обрёл одного из самых верных и преданных своих служителей. Временной порог сотрётся в столетиях, их имена станут ближе: помянут Александра Пушкина, помянут и Андрея Черкашина. Помянут родослова поэта и будущие генеалоги, и потомки тех прекрасных русских фамилий, чьи имена он сумел вырвать из плена забвения…

Есть некая знаковая система, которую ещё нужно постичь и истолковать: Пушкин родился в четверг, в мае, Черкашин умер в четверг, в мае; Пушкина крестили в Богоявленском соборе, именуемом Елоховским, Черкашина там отпевали. Жизнь поэта отмерена тридцатью семью годами, его генеалога – в зеркальном отражении – семьюдесятью тремя. Поистине, «бывают странные сближения».

В жизни был Андрей Черкашин светлым, лучезарным человеком, – свет этот не рассеялся и ныне. Словно свет далёкой звезды.

А на звёздном небосклоне появилась новая планета – Черкашин. Такое название, данное в честь составителя самого полного пушкинского родословия, утвердил Международный центр исследования малых планет в Кембридже (США). В высший Совет Центра входят одиннадцать маститых ученых, каждый из которых представляет свою страну. А это – Германия и Аргентина, Россия и Австрия, США и Япония…

Малая планета открыта астрономом-исследователем Людмилой Ивановной Черных в октябре 1990 года, ещё при жизни Черкашина, но своё название получила лишь в январе двухтысячного.

Людмила Черных, верно, самая звёздная женщина России. Но её удел – дарить звёзды другим…

Небесные пути малых планет, или астероидов, как их ещё называют, пролегают между орбитами Марса и Юпитера. Когда-то именно там находилась одна большая планета, которая в результате вселенской катастрофы взорвалась и распалась на куски. Обломки той погибшей планеты, гигантские и совсем малые, продолжили своё вечное вращение – так возник целый хоровод малых планет, известный пояс астероидов между Марсом и Юпитером.

«Родословие» малых планет ведет свой отсчёт с 1 января 1801 года. Словно открытие первой из них было приурочено к торжественной встрече девятнадцатого столетия – века «теоретического штурма» космоса.

…По семейному преданию, именно в ту праздничную ночь полуторагодовалый Саша Пушкин проснулся и вбежал в гостиную, где родители и гости поднимали бокалы с шампанским за новый век. Мать будущего поэта, Надежда Осиповна, сочла неожиданное появление её кудрявого малыша добрым знаком…

В новогоднюю ночь, более двух столетий назад, астроном из Палермо Джузеппе Пиацци увидел в свой телескоп слабо светящуюся, малую звёздочку – это и была Церера, первая и самая крупная из малых планет, обнаруженная астрономами. В общем-то, её искали: научная интуиция уже тогда подсказывала ученым, что должны быть небесные тела где-то между орбитами Марса и Юпитера. И астрономов, пытавшихся отыскать новые светила, будто сбежавшие от всемогущего Солнца, в шутку прозвали тогда «отрядом небесной полиции». Счастье улыбнулось итальянцу Джузеппе Пиацци, – он вошёл в историю астрономии как первооткрыватель малой планеты.

Есть такая привилегия у первооткрывателей – давать малым планетам имена. За свою жизнь и Людмила Ивановна, и её муж Николай Степанович Черных, научные сотрудники Крымской астрофизической обсерватории, что близ Бахчисарая, открыли не одну сотню малых планет. Настоящая «звёздная пара»! Увы, этих замечательных людей нет уже на белом свете…

Малая планета Пушкин была открыта Николаем Черных в августе 1977 года. Именно он, по праву первооткрывателя, и дал ей имя в честь русского гения. На небосклоне засияла пушкинская звезда!

Фронтовик-пушкинист Андрей Черкашин с правнуком поэта Григорием Пушкиным на празднике в Михайловском. Фотография. 1989 г.

…В далёком 1820-м государственный деятель и действительный тайный советник Михаил Сперанский сравнивал молодого Пушкина с… метеором. «Самая неправильность полёта означает тут силу и предприимчивость. Я так же, как и ты, – обращался он к дочери Елизавете, – заметил сей метеор. Он не без предвещания для нашей словесности». Непривычное для девятнадцатого столетия сравнение, поистине космическое!

Необычна история телескопа, с помощью которого супруги Черных совершили многие свои открытия, – он принадлежал самому… Адольфу Гитлеру! Фюрер, как известно, увлекавшийся разными оккультными науками, в том числе и астрологией, заказал телескоп в подарок своему другу и союзнику Муссолини. Но дуче полюбоваться звёздами не пришлось… Наступил победный сорок пятый. И новенький прибор, изготовленный по самой совершенной немецкой технологии, попал в «плен» к советским войскам. А затем был отправлен в Крым в качестве репарации за разгромленную фашистами научную обсерваторию в Симеизе.

Всё-таки удивительными парадоксами изобилует жизнь. Ведь именно благодаря «гитлеровскому» телескопу были открыты и малая планета Пушкин, и планеты в честь пушкинистов-фронтовиков Семёна Гейченко и Андрея Черкашина!

Как пророчески звучит евангельское откровение: «Радуйтесь тому, что имена ваши написаны на небесах!» Да, космос принял их на вечное хранение.

…Не дано было знать Пушкину, что рядом с Бахчисараем, древней ханской столицей, в грядущем столетии вырастет необычный космический город – посёлок Научный – и что именно здесь, в Крыму, столь любимом и воспетом им, будет открыта малая планета, наречённая его именем.

«Закатилась звезда светлая, Россия потеряла Пушкина!» – давным-давно горестно восклицала Екатерина Карамзина. Ей вторил сын Андрей Николаевич: «Милый, светлый Пушкин, тебя нет!.. Бедная, бедная Россия! Одна звезда за другою гаснет на твоём пустынном небе…»

Взошла пушкинская звезда! Планета по имени Пушкин. Воистину, нерукотворный памятник поэту, вознесшийся куда выше «Александрийского столпа», – на космическую высоту!

Вот только некоторые из открытых и наречённых астрономами Черных небесных светил: Александр Невский, Дмитрий Донской, Михаил Кутузов, Николай Гоголь… Да ведь это небесное отражение земного пушкинского древа!

Прежде Андрей Черкашин дарил вычерченные им собственноручно родословия поэта своим друзьям. Да и многим библиотекам, музеям, школам. Когда-то такое же «взращённое» на ватмане пушкинское древо подарил он и Московскому фонду культуры. Но почему-то вместо обычной дарственной надписи подписал: «Нет в мире ничего прекраснее звёзд…»

Люди и судьбы. Одним суждено дать своё имя городам, другим – научным открытиям или редким видам растений, в честь третьих именуют острова, проливы и корабли. И лишь немногие, избранные, обращаются в звёзды.

За сотни миллионов километров от Земли, во Вселенной, мчатся по своим орбитам планеты, носящие имена её великих граждан, – особый культурный космический слой. И космос, прежде пугавший своей не доступной разуму беспредельностью, становится близким, понятным, даже родным.

Созвездия, далёкие миры, галактики – любимая тема поэтов. Им, как и астрономам, дано предвосхищать свою эпоху. Поэтическое откровение Василия Жуковского, современника и друга Пушкина:

Теперь в бескрайней Вселенной, в поясе малых планет, где-то между орбитами Марса и Юпитера сияет звезда по имени Черкашин.

Верно, есть в том и высшее признание, и высшая справедливость.