Пушкин жаждал испытать себя в бою, не ведая того, что его сыновьям, внукам, правнукам и праправнукам (не таким уж и далёким потомкам!) доведётся стать участниками освободительных войн, что изобиловала история России в девятнадцатом и двадцатом веках.
И Александр Сергеевич, подобно неведомым потомкам, рвался на войну – Русско-турецкую. Но стал не только созерцателем отваги и героизма русских солдат, но и участником кровавых сражений. По сути, тот памятный день – 14 июня 1829 года – мог оказаться последним в биографии Пушкина! И случилось бы то на турецком нагорье, куда он отправился по следам русской армии.
Был и я среди донцов,
Гнал и я османов шайку…
Для того чтобы явились на свет эти строки, «в память битвы и шатров», Пушкину пришлось проделать многотрудное и опаснейшее путешествие в Эрзерум, или, как назывался турецкий город в пушкинские времена, – Арзрум.
«Военная Грузинская дорога» – именно так назывался отрывок из «Путешествия в Арзрум», впервые увидевший свет в одном из номеров «Литературной газеты» за 1830 год. Через пять лет заметки об удивительной поездке в Тифлис и Арзрум, где поэту довелось пережить ни с чем несравнимое «упоение в бою», появились на страницах «Современника».
Любопытно, изначально Пушкин приводил «мирные» причины, побудившие его к путешествию: «В 1829-м отправился я на Кавказ лечиться на водах. Находясь в таком близком расстоянии от Тифлиса, мне захотелось туда съездить для свидания с некоторыми из моих приятелей, и с братом, служившим тогда в Нижегородском гусарском полку».
На самом деле, Пушкин собирался в Грузию раньше, в мае 1827-го. Писал о том брату Левушке: «Из Петербурга поеду или в чужие края, т. е. в Европу, или восвояси, т. е. во Псков, но вероятнее в Грузию, не для твоих прекрасных глаз, а для Раевского». А в письме к приятелю не без иронии замечал, что брат «едет в Грузию, чтобы обновить увядшую душу».
Пушкин желал стать «свидетелем войны» и отправиться на Кавказ – театр боевых действий Русско-турецкой войны, и просил о том государя. Но его ждал отказ.
Вот редкостный документ, датируемый мартом 1829-го, – письмо М.Я. Фон-Фока, ведавшего аппаратом тайной полиции, своему шефу Бенкендорфу: «…Господин поэт столь же опасен <для государства>, как неочинённое перо. Ни он не затеет ничего в своей ветреной голове, ни его не возьмет никто в свои затеи. Это верно!.. <Предоставьте ему обойти свет, искать дев, поэтических вдохновений и – игры> (франц.)».
Жаль, что дельным советом столь сведущего тайного агента высшая власть империи пренебрегла…
В Тифлисе Пушкин ожидает от графа Паскевича-Эриванского «позволения приехать в армию». Наконец спустя томительные две недели получает его и немедля трогается в путь. Минует грузинские деревни, преодолевает Волчьи ворота, крепость Джелал-оглы, переваливает через Безобдальский хребет и попадает в Армению.
Пушкин торопится в Карс, и вот оно – ярчайшее событие в жизни! – переход пограничной с Турцией реки.
«Вот и Арпачай, – сказал мне казак. Арпачай! Наша граница! Это стоило Арарата. Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда ещё не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою».
Мысль, что русская армия уже выступила из Карса, заставляет поэта спешить. «До Карса оставалось мне ещё 75 верст», – отметит он.
Наконец 13 июня Пушкин достигнет желанной цели и, взирая на грозную крепость, подобно орлиному гнезду, укрепившуюся в отвесных скалах, будет поражён, как русские «могли овладеть Карсом».
Тогда же, в военном лагере, в походной палатке давнего своего приятеля Николая Николаевича Раевского-младшего, Пушкин встретится с братом.
14 июня – достопамятный день: поэт впервые участвует в бою, в конной атаке! Или, как говаривали прежде, – участвовал в деле.
В лагере под Саган-лу, услышав о появлении турок, он поскакал к месту перестрелки. Подхватив казачью пику, бросился с нею на неприятеля…
«Турки бежали; казаки стегали нагайками пушки, брошенные на дороге… Первые в преследовании были наши татарские полки, коих лошади отличаются быстротою и силою. Лошадь моя, закусив удила, от них не отставала…»
Из пекла битвы вынес поэта резвый «дончак», легендарный казачий конь.
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья…
Пушкин видит и страшные «плоды» войны: первого убитого, – обезглавленный труп казака, – и множество раненых, – от рядового до генерала Остен-Сакена. Не случайно и сам поэт в письме к Бенкендорфу назовёт себя то ли солдатом, то ли путешественником.
Несколько дней проводит он в русском лагере на реке Инжа-Су, и лагерная жизнь ему чрезвычайно нравится. В палатке генерала Раевского собирается самое разнообразное общество: в числе гостей и «беки мусульманских полков».
Брега Арагвы и Куры
Узрели русские шатры.
«19-го, едва пушки разбудила нас, всё в лагере пришло в движение. Генералы поехали к своим постам. Полки строились; офицеры становились у своих взводов». Началось сражение с войском Гаки-паши и передовыми отрядами арзрумского сераскира[1]. Пушкин среди наступающих участвует в преследовании бегущих турок, – вместе с армией переходит в Караурган. Главные силы Паскевича устремляются к Арзруму[2], и поэт вместе с войсками совершает переход в долину реки Аракс.
На праздничном обеде, данном по случаю дня рождения государя Николая I, фельдмаршал Паскевич объявляет о начале похода на Арзрум.
26 июня русская армия встает в пяти верстах от города, в горах Ак-Даг. Историческая минута близится, и Пушкину суждено стать её свидетелем: «На оставленной батарее нашли мы графа Паскевича со всею его свитою. С высоты горы в лощине открывался взору Арзрум со своею цитаделью, с минаретами, с зелёными кровлями, наклеенными одна на другую».
Наутро русские войска устремились на штурм твердыни. «Полки наши вошли в Арзрум, и 27 июня, в годовщину полтавского сражения, в шесть часов вечера русское знамя развилось над арзрумской цитаделию».
Вместе с Раевским Пушкин въезжает в покорённый город. Позже, в лагере, с любопытством смотрит на пленных пашей и самого сераскира, седого старика, погружённого в глубокое уныние. Один из пашей произносит витиеватое приветствие Пушкину: «Благословен час, когда встречаем поэта. Поэт брат дервишу. Он не имеет ни отечества, ни благ земных; и между тем как мы, бедные, заботимся о славе, о власти, о сокровищах, он стоит наравне с властелинами земли и ему поклоняются».
Пушкину восточное приветствие понравилось. Пожалуй, оно стоило всех дорожных невзгод и военных опасностей…
«Блистательный поход, увенчанный взятием Арзрума» закончился, и 19 июля Пушкин прощается с Паскевичем-Эриванским. «Граф предлагал мне быть свидетелем дальнейших предприятий. Но я спешил в Россию…» На память о походе поэт получил от графа Паскевича турецкую саблю, – особо почётную награду за подвиги на поле боя; и хранил её «памятником… странствования вослед блестящего героя по завоёванным пустыням Армении».
Пушкин в деле 14 июня 1829 года в долине Инжа-Су. Художник С. Гавриляченко. 1998 г.
Необычное, единственное в своём роде признание поэта: «Я спешил в Россию». Только однажды мог позволить себе Пушкин написать именно так!
А на родине поэту пришлось объясняться. «С глубочайшим прискорбием я только что узнал, что Его Величество недоволен моим путешествием в Арзрум, – пишет он генералу Бенкендорфу. – <…> По прибытии на Кавказ, я не мог устоять против желания повидаться с братом… Я подумал, что имею право съездить в Тифлис. Приехав, я уже не застал там армии. Я написал Николаю Раевскому, другу детства, с просьбой выхлопотать для меня разрешение на приезд в лагерь. Я прибыл туда в самый день перехода через Саган-лу и, раз я уже был там, мне показалось неудобным уклониться от участия в делах, которые должны были последовать; вот почему я проделал кампанию в качестве не то солдата, не то путешественника».
…Появлению «Путешествия в Арзрум» обязаны мы… французскому дипломатическому агенту Виктору Фонтанье. Думается, Пушкину неприятно было читать его книгу «Путешествие на Восток», в коей автор отзывался о России «как смеси азиатского варварства и европейского феодализма». Язвительные строки Фонтанье о русском поэте, «который оставил столицу, чтобы воспеть подвиги своих соотечественников», а возможно, и полное сарказма замечание француза о турках, не имевших «бардов в их свите», побудили Пушкина принять литературный вызов и выйти из него победителем.
Но и в родном Отечестве в адрес Пушкина раздавались упрёки. Правда, иного порядка. «Мы думали, что автор Руслана и Людмилы устремился на Кавказ, <дабы> в сладких песнях передать потомству великие подвиги русских современных героев, – сетовал на страницах «Северной пчелы» Фаддей Булгарин, – … и мы ошиблись!»
Да, «сладких песен» Пушкина не услышали его почитатели.
«Приехать на войну с тем, чтобы воспевать будущие подвиги, было бы для меня, с одной стороны, слишком самолюбиво, а с другой – слишком непристойно», – парировал своим оппонентам поэт. И называл две причины, по сути, отправных к путешествию на Кавказ: «Желание видеть войну и сторону малоизвестную…»
По счастью, и то, и другое ему удалось.