В тревоге пламенного боя…
В квартире отца, пушкиниста-генеалога, как и прежде, при его жизни, всю стену самой большой комнаты занимает огромное бумажное полотнище – воссозданное им полное пушкинское родословие. Почему-то из множества родовых ветвей, что дали дети поэта – старший Александр и младшая Наталия, именно эта, ведущая в Париж к Надежде Бэр, урождённой Воронцовой-Вельяминовой, отчёркнута отцом красным карандашом. Словно мой путь туда был уже предначертан…
Ещё раз пытаюсь мысленно распутать генеалогический клубок, проследить хитросплетения родственных нитей. Пушкинское древо на схеме будто перевёрнуто: корни рода, уходящие в глубь столетий, тянутся вверх к древним историческим пластам, где сияют великие имена; а густая крона, сложившаяся из имён и титулов наследников поэта, буйно разрослась внизу.
Вот и она – Надежда Георгиевна Бэр. Её старшая сестра Анна родилась в Париже, в декабре 1944 года, когда Вторая мировая уже близилась к концу. Надежда появилась на свет в послевоенном 1948-м. Родители сестёр – Георгий Михайлович и Татьяна Васильевна Воронцовы-Вельяминовы.
Георгий Михайлович хоть и прожил всю жизнь во Франции, куда он и его младший брат Владимир были привезены ещё детьми, но духовных связей с Россией не прерывал. Инженер по образованию, по призванию и по крови – истинный пушкинист-исследователь, он знал и любил Россию, страну своих великих предков. Родительский дом сестёр был настоящим Русским Домом в Париже, где бережно хранились все давние семейные традиции. Не единожды праправнуку поэта доводилось бывать в Ленинграде, в Москве и в Михайловском, и всякий раз коллекции пушкинских музеев пополнялись подаренными им новыми документами, фотографиями, книгами.
От Георгия Воронцова-Вельяминова родовая линия ведет вверх – к его отцу Михаилу Павловичу. Это он в тревожном семнадцатом принял решение покинуть Россию с её войнами и смутами и перебраться на время в более спокойную страну. На первых порах пристанищем для молодой семьи стала Германия, потом – Франция, где Воронцовы-Вельяминовы обосновались крепко и надолго. Бывшему лицеисту (Михаил Павлович окончил тот же Царскосельский лицей, именованный тогда Императорским Александровским, что и его великий прадед!), а позже – депутату 4-й Государственной Думы, довелось в Париже пройти крестный путь русской эмиграции. Приходилось браться за любую работу: водить такси и разносить молоко, инкрустировать шкатулки и торговать книгами. Зато своим сыновьям, Георгию и Владимиру, сумел дать достойное образование, а главное, воспитать их русскими людьми. И, свершив свой земной путь, правнук поэта обрёл вечный покой на знаменитом кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.
Внуки Александра Сергеевича Пушкина. Крайняя слева – Наталия Пушкина. 1874 г.
Михаил Павлович был четвёртым ребенком в семье Наталии Александровны, урождённой Пушкиной, и Павла Аркадьевича Воронцова-Вельяминова. Кроме Михаила было ещё два сына: Григорий, умерший в младенчестве, и Феодосий; и три дочери: Мария, София и Вера.
Наталия Александровна, в будущем – мать этого большого и дружного семейства, родилась в августе 1859 года в Петербурге, где в то время служил её отец, Александр Александрович Пушкин, старший сын поэта. Наталия была первым ребёнком, вслед за нею появились на свет ещё десять братьев и сестёр. К рождению своей внучки, наречённой в её честь, Наталия Николаевна Пушкина-Ланская связала гарусное одеяльце, чудом сохранившееся и до наших дней.
И хотя к тому времени у неё уже были внук и внучка (от младшей дочери Таши), представить божественную Натали в облике бабушки – задача сверхсложная. Но бабушкой, равно как женой и матерью, она была замечательной. Правда, жизни было отмерено пушкинской Мадонне совсем немного, – видно, природа не смогла допустить увядания одного из самых совершенных своих творений…
Её маленькая тёзка – Наташа Пушкина – росла в семье, где царила взаимная любовь детей и взрослых. От всех своих многочисленных братьев и сестёр она с детства отличалась серьёзностью, сильным волевым характером и недюжинными дарованиями. В юности Наталия Александровна прекрасно рисовала, писала стихи. И хотя помнила, как и все дети в семье, давнишний наказ своего великого деда – никогда не заниматься стихотворчеством, стихи все же украдкой писала…
Повзрослев, Наталия Александровна вышла замуж за боевого офицера, служившего в полку её отца и прославившегося в баталиях Русско-турецкой войны, Павла Аркадьевича Воронцова-Вельяминова. Так породнились два замечательных в русской истории рода: Пушкиных и Воронцовых-Вельяминовых.
Судьбы детей и внуков Наталии Александровны складывались непросто, да и годы те, на изломе веков, изобиловали трагическими событиями.
Долгие годы жизни внучки Пушкина прошли на белорусской земле в имении мужа Вавуличи, что под Бобруйском. Там же, неподалеку от родового имения Воронцовых-Вельяминовых, на погосте села с удивительно тёплым названием Телуша, и нашла свой последний приют Наталия Александровна. Её близкие вспоминали, как часто Наталия Александровна задумывалась о будущем России, принимая все беды страны как свои семейные, и как хотелось ей, чтобы дети и внуки жили в счастливой обустроенной стране. Не дано ей было знать, что родиной её правнучкам станут далёкие Италия и Франция…
Родовая белорусская усадьба Вавуличи и её владельцы. Конец XIX – начало XX в.
…Двадцатилетняя Анна Воронцова-Вельяминова, блестяще окончив университет и выдержав нелёгкие конкурсные испытания, вступила на педагогическую стезю. Вскоре, в Париже, в русском православном соборе, она обвенчалась с Александром Тури, итальянским профессором геологии.
Союз тот необычен – ведь родословие супруга Анны восходит к знаменитому итальянскому поэту Возрождения Торквато Тассо!
Вместе с мужем Анна уехала в Италию. Здесь, во Флоренции, в 1968 году появился на свет ее сын Стефано (или Степан, как его обычно зовут дома), годом позже – дочь Катя. Одна из ветвей пушкинского древа протянулась в этот прекрасный город, укоренилась и дала там свои плоды. Недаром в переводе с итальянского «Флоренция» значит «цветущая».
Так уж случилось, что и Стефано, и Катю судьба одарила генами двух великих поэтов. Стефано Тури – политолог, выпускник факультета международных отношений Флорентийского университета. Катя училась на театральных курсах в родном городе, а стажировку проходила в Москве, в ГИТИСе. Мечтала создать во Флоренции русский театр.
Анна – синхронная переводчица, в совершенстве владеет французским, английским, итальянским и, конечно же, русским. На нехватку работы жаловаться не приходится – во Флоренции всевозможные симпозиумы и конгрессы – не редкость.
Прежде отец любил гостить у неё, радовался, что его «маленькие итальянцы», внуки, говорят по-русски. И, пожалуй, Флоренцию Георгий Михайлович знал и любил не меньше, чем свой, ставший родным, Париж.
Иногда Анне кажется, что в праздной толчее на мосту Понте Веккио, излюбленном месте прогулок отца, вот-вот мелькнёт его родное лицо…
Незримые нити связали Флоренцию и Париж, подобную вневременному перекрёстку человеческих судеб, с белорусским селом Вавуличи. В романе «Мастер и Маргарита» есть такие строки: «…Вопросы крови – самые сложные вопросы в мире!.. Есть вещи, в которых совершенно недействительны ни сословные перегородки, ни даже границы между государствами».
Что ж, размышления Михаила Булгакова подтверждены жизнью и судьбами наследников поэта, да и всей многовековой историей рода.
Родословие поэта словно дало счастливый случай выверить эту истину, ещё не вполне осознанную и не возведённую в ранг закона, позволив мысленно прикоснуться к пушкинскому древу.
Давно стал родным для потомков поэта и Париж, куда всей душой стремился Пушкин! Как мечталось о том Александру Сергеевичу, писавшему графу Бенкендорфу: «Желал бы я провести сие время в Париже, что, может быть, впоследствии мне уже не удастся». Не удалось…
Так уж случилось, что шестого июня 1999 года, в долгожданный день пушкинского двухсотлетия, что так пышно отмечался в России, я оказалась в Париже. Вот уж поистине «силою вещей» и силой необычных обстоятельств.
Дело в том, что я рискнула послать полное пушкинское родословие Президенту Франции Жаку Шираку, памятуя, что он в юности изучал русский язык и даже переводил «Онегина» на французский. Каково же было моё изумление, когда вскоре в своём почтовом ящике я обнаружила письмо от президента со словами благодарности и добрыми пожеланиями!
Неожиданно для себя я получила приглашение Российского культурного центра в Париже участвовать в юбилейной пушкинской выставке. Сам же русский Центр связан общими программами с Ассоциацией «Новый мост», кою возглавляла… мадам Бернадет Ширак, супруга французского президента. Круг таинственным образом сомкнулся, – и я… очутилась в Париже.
И, наверное, не менее удивительным было, что утром того памятного дня я дозвонилась до Надежды Георгиевны Бэр, далёкой наследницы поэта.
Позже узнала, что звонить в воскресные дни домой кому-либо во Франции не принято и почитается чуть ли не посягательством на частную жизнь. Выходные предназначены только для семьи и посвящены сугубо житейским делам. Своим телефонным «вторжением» я нарушила все незыблемые правила, годами спрессованные в жёсткий этикет.
…Незнакомый женский голос отозвался на другом конце Парижа. Я назвала своё имя, рассказала о книге и её будущей презентации. Спросила мою собеседницу, возможно ли сегодня увидеться с ней?
– О нет, – сдержанно ответила Надежда Бэр, – воскресный день я провожу с мужем…
Договорились о встрече в понедельник. Итак, у меня полностью свободный день. Пушкинский день в Париже!..
Я бродила по самым поэтическим парижским уголкам: Латинскому кварталу и набережной Сены, Люксембургскому саду и каштановым аллеям Тюильри, Монмартру и Елисейским Полям.
После предъюбилейной Москвы, перенасыщенной пушкинскими изображениями, Париж производил какое-то странное впечатление: было непонятно, почему на бульварах нет привычных транспарантов с изображениями лиры, гусиных перьев и прочих поэтических атрибутов, а в витринах дорогих бутиков и кафе не видно портретов поэта? Словно попала в некий ирреальный мир…
Французская столица жила своей обычной празднично-туристической жизнью, и ей конечно же не было никакого дела до юбилея Александра Сергеевича.
И всё-таки три портрета Пушкина – три явления поэта! – в тот день в Париже мне удалось увидеть: один – за задним стеклом промчавшегося мимо «рено», второй – в витрине выставочного центра на улице Новый мост и третий – в газетном киоске на Елисейских Полях на первой полосе «Русской мысли».
Почти случайно – так хотелось побыть в тиши после суетного дня – зашла в собор Парижской Богоматери, знаменитый Нотр-Дам. И попала на воскресную вечернюю мессу.
Величественные аккорды органа заполнили собой всё огромное пространство. Мощные, взмывающие вверх звуки вновь и вновь, казалось, пытались пробиться сквозь монолит каменных сводов и вырваться наконец-то за их пределы – к свету. И будто в согласии с неземной музыкой вспыхивали и переливались всеми красками драгоценные витражи…
Роман Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери» Пушкин читал в счастливейшие дни жизни в Царском Селе: в конце мая – начале июня 1831 года. Возможно, и в свой день рождения! «Во всём этом вымысле много изящного», – признавался он позднее. И добавлял, что от некоторых сцен «дух захватывает». Значит, хотя бы мысленно, поэт все-таки побывал в Нотр-Даме.
На мгновение показалось, – торжественная месса в знаменитом соборе и вся божественная красота вокруг в честь Пушкина. Быть может, так, потаённо, Париж почтил память русского гения?
Задолго до рождения поэта, в далёком 1717-м увидел Париж его темнокожий прадед. Пётр Великий, будучи во французской столице, оставил там своего питомца Абрама Ганнибала, дабы тот в совершенстве изучил артиллерийские и фортификационные науки.
Сколько трудов написано о годах обучения прадеда поэта в военной школе Ла-Фер, о службе его в армии короля Франции Людовика XV и участии в войне с Испанией! Но все эти академические тома не в силах соперничать с небольшим, всего в несколько десятков страниц романом, где удивительная жизнь Абрама Ганнибала, полная взлетов и падений, счастливых случайностей и гонений, воссоздана и преображена гением его великого правнука.
Первые страницы «Арапа Петра Великого» посвящены жизни любимца Петра в Париже и его страстной любви к француженке-графине.
«Сильнейшие узы привязывали его к Парижу. Молодой африканец любил». И как ни тяжело было Ганнибалу оставлять милую ему Францию, но, повинуясь воле своего высокого покровителя, он вернулся в Россию, северную страну, чтобы в будущем немало порадеть для её блага.
Вот они, пушкинские мечты в зеркальном отражении: из Парижа в холодный Петербург (с душевной тоской!) отправляется его темнокожий прадед. «Путешествие не показалось ему столь ужасно, как он того ожидал. Воображение его восторжествовало над существенностию. Чем более удалялся он от Парижа, тем живее, тем ближе представлял он себе предметы, им покидаемые навек. Нечувствительным образом очутился он на русской границе…»
Жизнь Абрама Ганнибала, в отличие от не покидавшего границ Российской империи правнука, изобиловала чужеземными странствиями: он видел и Константинополь, и Париж, и Копенгаген…
Как полна необычных совпадений история, как любит оставлять знаковые «зарубки» на бесконечной спирали событий! Спустя ровно двести лет, как Абрам Ганнибал «послан был в Париж», в 1917-м его далёкие потомки покинули большевистскую Россию и навсегда обосновались во Франции, ставшей родиной для их детей и внуков.
Мне предстояла встреча с Надеждой Бэр, урожденной Воронцовой-Вельяминовой, внучкой «царского арапа» в девятом колене и прапраправнучкой Пушкина.
…Её парижский адрес у меня есть. Доехать нужно до станции метро «Алезия», а там, на улице с тем же названием и нужный мне дом.
…Дверь открыла сама Надежда Бэр – моложавая стройная женщина. Вхожу в полумрак большой гостиной и словно попадаю в давно забытый мир: старомодные кожаные кресла, секретеры и бюро старинной работы с множеством затейливых безделушек, пожелтевшие гравюры с видами пушкинского Петербурга на стенах.
– Вот только сегодня забрала гравюры из мастерской, – заметив мой взгляд, поясняет Надежда, – старые стали, нуждались в реставрации. Отец ими очень дорожил…
Георгий Михайлович Воронцов-Вельяминов, отец Надежды, всю свою жизнь проработавший инженером в одной из французских компаний, был хорошо известен в России. И не только как потомок поэта, но и как автор оригинальных пушкиноведческих трудов и бескорыстный даритель фамильных раритетов. Это он передал в Петербург, в музей-квартиру на Мойке драгоценную реликвию – печатку Наталии Николаевны Пушкиной с вырезанными на ней инициалами «Н. Н.» и, по семейному преданию, подаренную ей мужем. Он первым привёз в Михайловское из Парижа старинную бутылку из-под французского шампанского, воспетого Пушкиным, – знаменитой фирмы Моэт.
Вдовы Клико или Моэта
Благословенное вино
В бутылке мёрзлой для поэта
На стол тотчас принесено.
Оно сверкает Ипокреной…
«Когда будете в Михайловском, пожалуйста, поклонитесь от нас всем его жителям», – писал Георгий Воронцов-Вельяминов своим новым российским друзьям. И каждый свой приезд в дедовскую усадьбу считал праздником, даром судьбы…
Надежда Георгиевна вздохнула:
– Знаете, после смерти отца, а это случилось внезапно, а потом – и матери, я сняла их портреты со стены. Нельзя же все время смотреть на них и плакать. Я храню их образы в сердце…
Георгий Михайлович Воронцов-Вельяминов с супругой Тамарой Васильевной. 1970-е гг.
В её памяти живы светлые воспоминания детства, и самые дорогие из них связаны с отцом. Помнится, как вечерами отец читал главы из «Пиковой дамы», а они с сестрой Аней, забравшись в кресла, слушали его. Было немного страшно, замирало сердце, и казалось, что свершается некое великое таинство, неподвластное их детскому разуму… Однажды отец принёс домой целую кипу пластинок с записью оперы «Евгений Онегин». Сама собой сложилась семейная традиция: перед сном включали проигрыватель, и сёстры слушали гениальную музыку, соединённую с пушкинскими стихами.
Родители сделали всё, чтобы дочери не забыли русский язык. Дома говорили только по-русски. И Надежда, и Анна ходили в так называемую «четверговую школу», где по четвергам, а это были дни, свободные от занятий во французской школе, занимались русским языком.
Наталия Пушкина.1880-е гг.
Наде шёл четвертый год, когда не стало дедушки Миши. Запомнился ей этот горький день, запомнился и любимый дедушка, такой странно-неподвижный…
– У деда Михаила Павловича трудная судьба. Счастливым было, пожалуй, только детство. Прошло оно в Белоруссии, в Вавуличах, родовом имении.
…А как любили окрестные крестьяне его матушку Наталию Александровну за незлобивость, всегдашнюю готовность помочь ближнему не только словом, но и делом!
Моя прабабушка была очень талантливой – увлекалась поэзией, рисовала – сохранились её романтические сельские пейзажи. А вот её стихи почти не уцелели. Если хотите, я вам покажу фотографию, где она совсем молодая…
Ещё бы не хотеть – ради одного этого стоило ехать в Париж! Из книжного шкафа извлекается на свет пухлый альбом. На первых страницах – портреты Александра Сергеевича и Наталии Николаевны, их детей, внуков.
…Фотография Наташи Пушкиной. Нежный девичий профиль с чуть припухлыми губами. Имя своё – Наталия – получила в честь бабушки Наталии Николаевны.
Ещё снимок, сделанный после свадьбы с Павлом Воронцовым-Вельяминовым, штаб-ротмистром гусарского полка, героем Русско-турецкой войны.
На другой, пожелтевшей от времени фотографии, – вся большая семья Воронцовых-Вельяминовых. Хорошо виден старинный особняк с затейливыми резными башенками, с балконом-террасой. Давным-давно нет старого дома в Вавуличах, – только и остался этот снимок на память о разорённом родовом гнезде.
– Как-то друзья пригласили меня в Абрамцево под Москвой, – вспоминает Надежда, – и мне почудилось там, что похожий дом был у моей прабабушки. Верно, в таком же старинном доме родился и мой отец. Я долго бродила по старому заросшему парку и вдруг наткнулась на сказочную избушку-беседку. Подошла и молодая женщина с детьми. И вот она обняла своих деток и с чувством начала читать знакомые строки:
Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей;
Избушка там на курьих ножках…
Я была потрясена, даже слёзы на глазах выступили: так любить Пушкина могут только в России! И передавать любовь по наследству!
Как тут было не согласиться…
– Вот все говорят: вы потомки Пушкина, и уже за это вас любят, – Надежда резко вскинула голову, словно вступая в давний спор с невидимым оппонентом. – Но почему?! Мы этого не заслужили. Любой русский может называть себя потомком Пушкина и подчас будет иметь на то больше прав, чем настоящие праправнуки, напрочь забывшие русский язык. Честно говоря, я не люблю встречаться с журналистами, которые ищут лишь фамильное сходство и отказывают тебе в самодостаточности…
Надежда Георгиевна перелистывает альбомную страницу. Со старого снимка с надорванным уголком сквозь круглые очки строго и пристально смотрит юноша с удивительно тонкими чертами лица.
– Феодосий Воронцов-Вельяминов, – пояснила Надежда, – младший брат деда. В 1914-м, когда началась Первая мировая, он решил отправиться на фронт. Но были проблемы со здоровьем – сильная близорукость, – и в армию его не взяли. Тогда Феодосий упросил брата Михаила, чтобы тот, обойдя врачей, посодействовал ему попасть в действующую армию добровольцем. Дедушка помог.
А Феодосий, ему шёл двадцать шестой год и он готовился стать историком-востоковедом, в одном из первых же боев в Восточной Пруссии погиб, – как в песне – «ведь был солдат бумажный…».
Всю свою жизнь дедушка считал себя невольным виновником ранней смерти брата, корил себя и очень переживал…
Михаил Павлович Воронцов-Вельяминов, правнук поэта, с отцом Павлом Аркадьевичем и сыном Георгием. 1913 г.
На той же альбомной странице – фотография и самого Михаила Павловича: вот он зимой в овчинном полушубке возится с огромным дворовым псом.
– Подождите, я покажу вам семейные реликвии, – Надежда ставит на журнальный столик две шкатулки, – их своими руками смастерил дед. Вот эту, из карельской берёзы, он украсил чеканкой – «русской тройкой». А этот ларец – для меня очень дорогой: это и послание деда, и его завещание нам, внукам.
На крышке деревянного ларца – инкрустированный герб Воронцовых-Вельяминовых. Рядом две даты: 1027 и 1927. Девятьсот лет знаменитому роду, берущему свои истоки в глубинах Древней Руси! Помнил Михаил Павлович и на чужбине о славной родословной, словно незримой пуповиной, соединявшей его с Россией.
Примечательна и надпись славянской вязью на ларце: «Великая смута на Руси и рассеяние во языцах». Как же болело сердце у правнука поэта, как скорбела его душа за всё неправедное, что творилось в родном отечестве! Взяла в руки заветный ларец: дерево – материал благодарный, памятливый – годами хранит тепло рук мастера.
…Резко зазвонил телефон. Надежда вышла в другую комнату и вскоре вернулась. Оказалось, звонила из Италии ее родная сестра Анна. Когда во Флоренции я встретилась с Анной Тури, она поделилась со мной радостной вестью: у дочери Кати вот-вот должен родиться ребёнок…
У Екатерины уже двое симпатичных белоголовых мальчуганов – Миккеле и Петро. Муж Кати – Матео Бикокки – итальянец, художник-график. А сама она – актриса театра. Задумала интересный проект: в детском госпитале актеры разыгрывают смешные сценки из больничной жизни – смех снимает у детей стресс, и лечение идёт успешней…
Поистине тот день был полон для меня новыми знакомствами. Вернулся с работы Стефано, старший сын Анны. Стефано Тури – выпускник Флорентийского университета, но работу на родине оказалось найти трудно, вот он и перебрался в Париж к родной тётушке. Да и к кузену Гавриилу, младшему сыну Надежды Бэр, с которым у него помимо родственных тёплые дружеские отношения.
Разговор продолжился, и теперь мы уже вчетвером рассматривали старый семейный альбом. Надежда показала детскую фотографию отца, сделанную в белорусских Вавуличах незадолго до революции. Сказала, что это её самая любимая…
На залитом солнцем деревенском дворике белоголовый карапуз с ломтем хлеба в руке почти затерялся средь сбежавшихся к нему «хохлаток». Трёхлетний Одик – это детское имя так и осталось за ним – безмятежно улыбается и ведать не ведает, как скоро круто изменится вся жизнь и каким испытаниям подвергнет его судьба.
То, что семья дедушки спаслась в том страшном 1917-м, считает Надежда Георгиевна, иначе как чудом не назовешь. В один из ноябрьских дней в дом к Михаилу Павловичу ворвались чекисты. Был поздний вечер, горела лампа в гостиной над круглым столом, а сам хозяин спокойно читал за ним газету.
«Где тут гражданин Воронцов-Вельяминов?!» – раздражённо выкрикнул человек в кожанке. Михаил Павлович и бровью не повел, продолжая невозмутимо читать, а его супруга Евгения, бабушка Надежды, чуть слышно прошептала, что мужа нет дома. Незваные гости перерыли все комнаты и кладовки, обшарили чердак и подвал большого дома и, с грохотом хлопнув дверью, ушли. Той же ночью, переодевшись, Михаил Павлович вместе с женой и двумя малолетними сыновьями сумел сесть на последний поезд, отбывавший в Ригу. Оттуда перебрался в Германию, где работал на шахте. А затем, скопив тяжким трудом немного денег, перевёз семью во Францию. Тернист путь русской эмиграции…
– Когда я вижу по телевизору беженцев, из какой бы страны они ни были, всегда представляю семью деда: вот так и они, нищие, бежали из России, потеряв там всё. Но зла на свою Родину ни мой дед, ни мой отец никогда не держали и только мечтали вернуться домой.
Пока Надежда Георгиевна рассказывала о злоключениях, выпавших на долю её близких, Гавриил приготовил изысканный ужин. Это о нём, маленьком внуке, сообщал в Россию счастливый Георгий Михайлович зимой 1974-го: «22 декабря у моей Нади родился новый «пушкинёнок» – Гавриил Николаевич Бэр. Александр Сергеевич гордился своим предком Гаврилой, и Александр Александрович (старший сын поэта. – Л.Ч.) чуть Гаврилой не стал».
В комнате витали тонкие дразнящие запахи, а на большом овальном столе, сервированном со всеми премудростями французского этикета, уже были расставлены приборы и водружена запотевшая бутылка белого вина.
– Гавриил прекрасно готовит и понимает в этом толк, – Надежда Георгиевна довольно улыбнулась. – У него целая библиотека по кулинарии. Вот сейчас вы попробуете его блюдо – тушеное мясо с… брюквой под грибным соусом. Во Франции вдруг проснулся интерес к самым простым и забытым овощам.
Приготовлено всё было отменно, и брюква, которую я пробовала впервые в жизни, напоминала какой-то заморский деликатес. Музы поварского искусства явно покровительствовали Гавриилу Бэру. Ведь и Александр Сергеевич, его великий предок, хоть и любил простую пищу, всё-таки слыл гурманом. А французскую кухню жаловал особо. Как знать, не проявилась ли эта наследственная черта через поколения и у его далёкого потомка?
Вероятно, лучше всех оценит кулинарные способности Гавриила его будущая супруга. Но пока Гавриил о женитьбе не помышляет. А вот его старший брат Дамиан в сентябре 1998-го женился.
Его избранницей стала симпатичная девушка Александра Фортунатто. Русская по происхождению, хотя и с итальянской фамилией. Венчание по православному чину прошло в храме Сергия Радонежского парижского Свято-Сергиевского подворья. А свадьбу отпраздновали в одном из средневековых замков. На семейное торжество собрались все родственники жениха – они же потомки поэта: Михаил и его сестра Ольга, сын и дочь Владимира Георгиевича Воронцова-Вельяминова, Анна Тури со своими детьми и внуками. И конечно же друзья.
– Да вот, все они здесь на снимке вместе с молодыми, – Надежда протягивает мне свадебную фотографию. – Пожалуйста, если вам интересно, возьмите.
Да лучшего подарка и представить нельзя! На прощание все вместе мы сфотографировались в гостиной на фоне старой картины – живописного эскиза к давней театральной постановке, – сцене дуэли Онегина с Ленским: Гавриил и Стефано расположились в креслах, а я с Надеждой Бэр стали за ними.
И жив ли тот, и та жива ли?
И нынче где их уголок?
– В доме это был любимый уголок отца. Когда его не стало, я спросила совета у сыновей: не сменить ли нам эту квартиру, где столько воспоминаний? И они в один голос ответили: нет!
Признаюсь, другого ответа в душе я и не ожидала… Здесь всё – и стены, и вещи – помнит отца: и эти кресла, и книги, и гравюры, и даже этот букет засохших полевых цветов, собранный им когда-то в Михайловском. Это его дом… Русский дом в Париже. И мой тоже.
В историю пистолетов, что в январе скорбного 1837-го держали в руках дуэлянты Александр Пушкин и Жорж Дантес, вплелись имена и судьбы представителей разных эпох: дипломатов, танцовщиков, политиков, поэтов, президентов – барона де Баранта, Лифаря, Лермонтова, Миттерана, Горбачева. И ещё потомка поэта – Георгия Воронцова-Вельяминова. Благодаря его удивительной находке.
Известно, что младший сын барона Эрнест де Барант по просьбе виконта д’Аршиака, секунданта Дантеса, одолжил своему приятелю дуэльные пистолеты, принадлежавшие отцу. (К слову, эти же пистолеты в начале 1840-го участвовали и в дуэли между Михаилом Лермонтовым и Эрнестом де Барантом, по счастью, бескровной.) Сын посланника ко времени своего поединка с Лермонтовым числился атташе французского посольства. Судьба младшего Баранта, «салонного Хлестакова», более ничем не примечательна, потомства он не оставил и скончался холостяком в сентябре 1859 года.
«Стволы роковые» меняли владельцев: вначале им стал старший сын барона Проспер де Барант, затем – муж его сестры полковник Луи де Шательперон.
В 1937 году дуэльная пара была представлена в Париже на юбилейной пушкинской выставке, душой и создателем которой стал легендарный Серж Лифарь. А потом следы пистолетов затерялись…
У наследников полковника их выкупил французский антиквар, затем они попали к коллекционеру Пьеру Полю, завещавшему своё собрание городу Амбуазу для создания в нем Музея почты.
А несколько ранее раритетные пистолеты хранились в частном музее в местечке Лимрэ, близ Амбуаза, где и были обнаружены Георгием Воронцовым-Вельяминовым. Позднее на страницах «Огонька» появилась его статья «Роковое оружие» с фотографией старинных пистолетов.
Вечная загадка, – какой же из дуэльной пары работы дрезденского мастера Карла Ульбриха послал свой смертельный заряд? Дуэльные пистолеты так и остались вместе, как два орешка под скорлупой, в своем дорогом футляре, соединив навечно имена поэта и его убийцы. И эти пистолеты, наделённые недоброй славой, не затерялись, не исчезли в потоке времени, а обрели статус музейных экспонатов. Будто в назидание потомкам.
Во время визита Михаила Горбачева во Францию в 1989 году президент Франсуа Миттеран сделал широкий жест – передал в дар своему российскому коллеге злосчастные пистолеты. Так дуэльная пара вновь оказалась в Петербурге – в доме поэта на Набережной Мойки, 12.
Ценный экспонат водрузили в центре выставочного зала. И в тот же день, как вспоминает директор пушкинского музея Сергей Некрасов, случилась беда: в зале, куда поместили дуэльную пару, внезапно обрушился потолок…
А в самой Франции не прекращались протесты: президент Миттеран не имел права передать России раритет, имеющий исторический статус! И «роковое оружие» вновь отправилось с берегов Невы к берегам Луары, в Амбуаз.
Но об этом инциденте уже не дано было знать Георгию Михайловичу. Он скончался в декабре 1982-го и упокоился на парижском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, ставшем вечным пристанищем именитых русских изгнанников…
Как и прежде, табличка в Музее почты лаконично сообщает, что одним из дуэльных пистолетов был смертельно ранен великий поэт Пушкин, автор… «Станционного смотрителя».
Удивительно, как название маленькой повести отразилось в посмертной судьбе её гениального автора. И где?! Во Франции!
Георгий Воронцов-Вельяминов внимательно следил за всеми книжными новинками о Пушкине, выходившими в России, пополняя ими свою библиотеку, переписывался с их авторами. Да и с обычными читателями, поклонниками русского гения. В последние годы его особо волновала тема, связанная с христианскими воззрениями Пушкина. Именно о поэте-христианине, глубоко верующем, опровергая сложившийся в советской литературе стереотип поэта-безбожника, мыслил он рассказать в задуманном обширном труде.
«С тех пор, как я побывал в России, – признавался Георгий Михайлович пушкинисту Татьяне Цявловской, – моя любовь к Пушкину превратилась в манию, и я стал составлять себе Пушкиниану. Дети даже смеются, что я кроме как о Пушкине ничего не читаю».
И другое его письмо в Россию: «Из Пушкинского Дома получил третий сборник документов с подписями всех авторов, что очень меня тронуло. Со многими мне удалось познакомиться и теперь, когда читаю статьи, это уже для меня не отвлечённые личности…»
Занимала Георгия Михайловича и судьба роковой красавицы Каролины Собаньской, завершившей свою долгую, полную авантюрных приключений жизнь, в Париже.
Каролина Розалия Те́кла Собаньская, она же урождённая графиня Ржевуская, она же «утаённая графиня» Витте, госпожа Чиркович, мадам Лакруа. Любовница всесильного графа Витте и тайный агент генерала Бенкендорфа, адресат лирики Александра Пушкина и Адама Мицкевича. Ею восторгались, её ненавидели, превозносили, остерегались, презирали и страстно… любили.
Вся жизнь Каролины напоминала бесконечный карнавал с множеством масок. Видимо, она столь заигралась и так часто их меняла, что не осталось ни одного подлинного её изображения – ни портрета, ни фотографии. Но остались рисунки Пушкина (всего лишь предполагаемые портреты Каролины!) – профили и милые головки на черновиках «Кавказского пленника» и «Евгения Онегина».
К красавице-польке обращены полные страсти письма поэта:
«Вам обязан я тем, что есть самого судорожного и мучительного в любовном опьянении, так же, как и всё, что в нём есть самого ошеломляющего»;
«…Я рождён, чтобы любить вас и следовать за вами – всякая другая забота с моей стороны – заблуждение или безрассудство».
Первым, кто обнаружил архив Каролины Собаньской в парижской библиотеке «Арсенал», её эпистолярное наследие, стал праправнук поэта, Георгий Воронцов-Вельяминов! Ознакомившись с ним, он убедился, что Каролина Собаньская была необыкновенной женщиной, наделённой многими талантами, но не очень-то и счастливой. И, размышляя, пришёл к пониманию природы любовного помрачения поэта: «Её отношения с Пушкиным – удивительный эпизод его биографии. Пушкин называл её демоном, страстно любил и боялся. Его тянуло к ней, как мотылька тянет к огню, но в какой-то момент что-то оттолкнуло его от Собаньской. Скорее всего, это было предчувствие, которым он был так наделён. Ведь он ничего не знал о её тайной жизни». Жизни тайного агента…
Георгию Михайловичу посчастливилось найти немало документальных свидетельств о судьбе той, что некогда вдохновила Пушкина. В изящный, в зелёной сафьяновой обложке, альбом пани Каролины январским днём 1830-го в Петербурге будут вписаны поэтом завораживающие строки:
Что в имени тебе моём?
Оно умрёт, как шум печальный…
Разбирая старые записки и письма, Георгий Михайлович наткнулся на послание, обрамлённое траурным ободком и глубоко его тронувшее. Всего за полгода до кончины девяностолетняя Каролина оставляет духовное завещание мужу, последние тринадцать лет для коего мир погрузился во тьму: «Мой любимый Жюль, я тебе писала много писем. <…> О да, с тобой я была самая счастливая из женщин. Ты был моей любовью, моим счастьем, моей совестью, моей жизнью. Но смерть нас не разлучит. Я всегда буду около тебя, с тобой и придёт день, когда мы будем вместе вечно».
То были не просто красивые слова, – долгие годы Каролина трепетно ухаживала за больным ослепшим мужем.
Поиски велись не только во Франции. Георгия Михайловича интересовали судьбы английских потомков поэта, дальних своих родственников: «…Я нашёл в библиотеке Ливерпульского университета генеалогические сборники, в которых и было большинство интересующих нас сведений. <…> Эти книги помогли мне найти потомство Баттенбергов, Уэрнеров и Меренбергов».
К заслугам Георгия Михайловича относится и его работа над переводом, вернее, над устранением досадной ошибки, явившейся следствием двойного перевода записок, принадлежавших перу великой княгини Ольги Николаевны, дочери Николая I. Ведь в мемуарах, именованных «Сон юности», оказалось немало страниц, почти неизвестных, посвящённых великому поэту.
Так вот в опубликованных в Париже записках говорилось, что император приказал (!) Дантесу жениться на свояченице поэта Екатерине Гончаровой. Чтобы сверить перевод с оригиналом, Георгию Михайловичу пришлось отправиться в Германию, в Вюртемберг, – в городской архив.
Почему именно в этот город? Ответ прост: Ольга Николаевна, выйдя замуж за наследного немецкого принца, стала после вступления супруга на престол именоваться королевой Вюртембергской. О ней осталась добрая память, недаром подданные величали свою королеву необычным титулом: «Виртуоз благотворительности». Немало бесценных документов о жизни и деяниях Ольги Николаевны сохранилось в местном архиве.
Итогом поездки в Вюртемберг стала статья Воронцова-Вельяминова: «Пушкин в воспоминаниях дочери Николая I». Конечно же подобного приказа русского царя не было, да и быть не могло! Обидная нелепость была отныне устранена.
В личной библиотеке наследника поэта, в доме на парижской улице Алезья, есть и редчайшее собрание пушкинских сочинений, изданное в 1838 году, в пользу осиротевшей семьи поэта. Тем первым посмертным изданием Георгий Михайлович дорожил особо.
Вот они, фантастические сближения, что так любил подмечать поэт: Абрам Ганнибал, воспетый им темнокожий прадед, и Георгий Воронцов-Вельяминов, его неведомый праправнук, сражались за одну и ту же страну – Францию! Правда, героические страницы обеих биографий разделяют не века, эпохи. Но оба – пращур из Абиссинии и его далёкий наследник из Беларуси – пролили кровь за не чуждую им страну.
Жизнь Абрама Ганнибала – чреда стремительных взлётов и неожиданных падений. Безмятежная жизнь в отчем доме – дворце абиссинского князя – сменялась пушечными раскатами Полтавы и Гангута, а музыка и блеск придворных балов – идиллической тишиной деревенской жизни.
«Автор, со стороны матери, происхождения африканского, – напишет о себе Пушкин. – Его прадед Абрам Петрович Аннибал на 8 году своего возраста был похищен с берегов Африки и привезён в Константинополь. Российский посланник, выручив его, послал в подарок Петру Великому, который крестил его в Вильне…»
Привезённый в Россию арапчонок фамилией Ганнибал стал подписываться значительно позднее, в зрелые годы, первая же фамилия – Петров, как и отчество, была дана в честь его «августейшего восприемника». Тринадцатилетним подростком Абрам Ганнибал получил первое боевое крещение в Полтавской битве. Об этом знаменательном факте Пушкин вспоминает и в письме к брату Льву: «Присоветуй Рылееву в новой его поэме поместить в свите Петра I нашего дедушку. Его арапская рожа произведёт странное действие на всю картину Полтавской битвы».
Абраму Петровичу довелось стать участником и других знаменитых баталий под предводительством Петра Великого: сражения при Гангуте, Прутского похода. Молодой арап находился неотлучно при государе, исполняя обязанности его камердинера и секретаря.
Сопровождая Петра I во Францию, был им там оставлен. Вот как о том повествует сам Абрам Петрович: «Послан я был для наук в чужие края и по всемилостивейшему Его Императорского Величества соизволению был в службе Его Королевского Величества Французского в лейб-гвардии капитаном…»
А это сведения о прадеде, известные поэту: «18 лет от роду Аннибал послан был царем во Францию, где и начал свою службу в армии регента; он возвратился в Россию с разрубленной головой и с чином французского лейтенанта». К слову, сам Абрам Петрович упоминает о своём более высоком воинском звании.
Обучался Ганнибал в военной артиллерийской школе при гарнизонной крепости Ла-Фер и показал в учебе отличные успехи. В начавшейся в 1719 году войне с Испанией он в рядах французских волонтёров штурмовал города-крепости Фуэнтерабию и Сан-Себастьян и был ранен в голову в «одном подземном сражении». (Бой тот, вероятней всего, шёл в траншеях.) За проявленную беспримерную храбрость Ганнибал произведен в офицеры французской королевской армии.
У далёкого потомка «царского арапа», рядового французской армии Георгия Воронцова-Вельяминова, – иной послужной список. Иные заслуги.
Он первым из всех потомков поэта принял бой с фашистами! И принял его Георгий Воронцов-Вельяминов, уроженец Белоруссии, за своё новое отечество – Францию. То была знаменитая битва за Дюнкерк между войсками союзников и армиями вермахта, разыгравшаяся на берегу Ла-Манша. Временные рамки её чётко очерчены: с 26 мая по 4 июня 1940 года.
После начала Второй мировой, когда 1 сентября 1939 года гитлеровцы, как примерные ученики, внемля приказу учителя-фюрера, вторглись в Польшу, – Франция и Великобритания объявили войну Третьему рейху. Но каких-либо активных военных действий с их стороны не последовало: роль наблюдателей эти страны вполне устраивала. Это так называемая «Странная» или «Сидячая война», во время коей французы лишь созерцали военные успехи Германии. А настоящая война, со всеми её бедствиями и ужасами, тем временем уже придвинулась к границам самой Франции.
Обстановка резко изменилась 10 мая 1940-го: был запущен гитлеровский план молниеносной войны против Бельгии, Нидерландов и Люксембурга. Немецкая группа армий «В» быстро подмяла под себя Нидерланды, затем двинулась на юго-запад через Бельгию к французским границам в обход мощных укреплений линии Мажино.
Тогда-то и появилась красноречивая запись в дневнике Альфреда Йозефа Йодля: «Фюрер вне себя от радости. Самой достойной похвалы достойны немецкая армия и её руководство. Фюрер работает над проектом мирного договора, не упуская из вида основную мысль: возвращение территорий, которые были отняты у немецкого народа на протяжении последних четырёхсот лет…»
Небольшое отступление. Альфред Йодль – начальник штаба оперативного руководства верховного командования вермахта, генерал-полковник. Обвинительное заключение Нюрнбергского военного трибунала гласило, что он «в строго военном смысле <…> фактически планировал войну и является в большой степени ответственным за стратегию и ведение операций». На допросах Йодль оправдывался, что он, как солдат, не должен нести ответственность за решения политиков. Но, по решению трибунала, Йодль, как один из главных военных преступников, был приговорен к казни. «Приветствую тебя, Германия!» – пафосный возглас нацистского генерала стал последним в его преступной жизни…
По мысли французского главнокомандующего Мориса Гамелена, немцы должны быть остановлены на линии Мажино. Три французские армии совместно с Британским экспедиционным корпусом двинулись по реке Дейле. Однако немецкие танки группы армий «А», совершив стремительный прорыв через Арденны, пересекли французскую границу и двинулись к Ла-Маншу. План стратега вермахта Фрица Эриха фон Манштейна сработал: силы союзников были рассечены.
Гитлеровские танки прорвались к Абвилю, к устью реки Соммы, захватили Булонь и окружили Кале. Немецкая танковая армада вышла к Аа-каналу, – до Дюнкерка оставалось всего двадцать миль! Французские армии, английские экспедиционные силы, бельгийские войска очутились в западне.
Катастрофа казалось неизбежной, – ведь на побережье, прижатые к Ла-Маншу, сгрудились десятки тысяч солдат: англичан и французов. Ещё немного, и танковая армада двинулась бы на это людское скопище, сделав мир свидетелем чудовищной бойни. И вот случилось то, что историки назовут потом «чудом Дюнкерка»: Гитлер внезапно приказал остановить наступление танков! Позже то решение фюрера его же соратники назовут глобальной ошибкой. Один из них, генерал-фельдмаршал Карл Рудольф Герд фон Рундштедт, на Международном военном трибунале в Нюрнберге заявит: «Это была очень крупная ошибка главнокомандующего… Трудно описать, какое раздражение вызвал его приказ в то время».
Прусский аристократ, он, один из немногих, кто был против вторжения Германии в СССР, иронично называя Гитлера «ефрейтором».
«Война с Россией – бессмысленная затея, которая, на мой взгляд, не может иметь счастливого конца, – утверждал он. – Но, если, по политическим причинам, война неизбежна, мы должны, согласиться, что её нельзя выиграть в течение одной лишь летней кампании».
Однако в начале операции «Барбаросса» генерал-фельдмаршал принял командование группой армий «Юг», насчитывавшей сорок три немецкие дивизии.
Фон Рундштедт во время французской кампании командовал группой армий «А» и за успешную операцию был тогда произведён в фельдмаршалы. Именно он не отдал приказ об атаке и уничтожении окружённых под Дюнкерком войск союзников. Впоследствии фон Рундштедт утверждал, что решение то было принято самим Гитлером и якобы потому что фюрер мыслил заключить с англичанами мирный договор.
Другой соратник фюрера Франц Гальдер, генерал-полковник, начальник Генерального штаба сухопутных войск вермахта, полагал, что Гитлера подтолкнул к решению остановить наступление не кто иной, как Геринг из-за неких своих тщеславных замыслов.
Когда немецкие танки 24 мая подошли вплотную к Дюнкерку, готовые нанести страшный удар, и прозвучал тот странный приказ фюрера!
Чуть ранее командующий британскими войсками в континентальной Европе призывал Черчилля отдать приказ о немедленной эвакуации войск. В эти дни коллега Черчилля, премьер-министр Франции Рейно, звонил ему в Лондон, отчаянно крича в телефонную трубку: «Мы разбиты! Мы полностью разбиты!»
Черчилль колебался недолго, – ведь были уже потеряны французские порты Булонь и Кале. Героически держался лишь Дюнкерк, снискавший славу французского Севастополя.
Спасительная передышка была дарована словно свыше, – началась спешная эвакуация войск на Британские острова. Задействованы были все крейсера, шаланды, частные яхты, рыболовецкие суда и судёнышки. Тысячи солдат вбегали по трапам, карабкались через борта – то была единственная надежда на спасение. Операция, получившая красноречивое название – «Динамо», завершилась успешно для союзников: из Дюнкерка были вывезены сто девяносто восемь тысяч британских солдат и сто сорок тысяч французских. Были среди них и бельгийцы.
Беспримерная по масштабам эвакуация шла под непрерывный артобстрел с берега, с воздуха же корабли атаковали асы люфтваффе. Ах, как сожалели немецкие генералы, что выпустили добычу из «железных клещей»! Один из них, Франц Гальдер, оставил дневниковую запись о тех днях: «Мы потеряли время, поэтому кольцо вокруг французов и англичан было замкнуто медленнее, чем это было возможно. Главное состоит в том, что вследствие остановки механизированных соединений кольцо не замкнулось на побережье, и теперь приходится лишь созерцать, как многие тысячи солдат противника у нас под носом бегут в Англию».
Потери союзников в живой силе и технике были огромны. Но и гитлеровцы понесли немалый урон. Одна, но впечатляющая цифра: в те дни во французском небе бесславно завершили полёт двести шестьдесят два самолёта люфтваффе.
Прав был славный французский лётчик Антуан де Сент-Экзюпери, выведший (и ценой собственной жизни!) антиромантическую формулу войны: «Война – не приключение. Война – болезнь. Как тиф».
Несгибаемый Дюнкерк стал некой костью, мешавшей добротному немецкому «пищеварению». Всё же в той кровопролитной битве тактическая победа оказалась за Германией, несмотря на мужество и стойкость защитников Дюнкерка.
Но почему Гитлер вдруг остановил танковую армаду, не позволив ей буквально смять и сбросить в море французов и англичан? Вот вопрос, что долгое время не даёт покоя военным историкам. Ответ некоторых из них кажется убедительным. Да просто потому, что у Гитлера имелись иные планы для расширения жизненного пространства арийской нации. И не столь как захват Британии нужен был ему победоносный бросок на Восток. И тем жестом, даже не военным, а скорее дипломатическим, показал миру: он, фюрер, не желает истребления англичан, пусть плывут к берегам своего Туманного Альбиона! У него же другие стратегические планы, куда более грандиозные, чем покорение Европы!
Памятник Пушкину в Саду поэтов.
Париж. Фотография автора. 2009 г.
Извечная мечта германцев с давних времён: «Drang nach Osten!» – «Натиск на Восток!» И для её исполнения надлежало копить силы и укреплять боевой дух. Ведь война с Советским Союзом становилась неизбежной, и Гитлер, дабы она стала победной, вовсе не жаждал воевать на два фронта.
После падения Франции такая угроза несколько смягчалась, но оставалась Великобритания, и её-то фюрер призывал сесть за стол переговоров. Может оттого и отдал Гитлер несвойственный ему щадящий приказ – остановить танки под Дюнкерком и «милостиво» даровать жизнь тысячам англичан?!
Среди тех французов, англичан, бельгийцев, кто счастливо отплыл тогда к британским берегам, не было Георгия Воронцова-Вельяминова, солдата 351-го артиллерийского полка французской армии. Он был ранен в последний майский день во время боёв за Дюнкерк и остался во Франции, своей второй родине. В одном из военных госпиталей…
Да и Михаил Павлович Воронцов-Вельяминов, отец солдата, не отсиживался дома, в Париже, и, несмотря на солидные годы, встал в ряды французского Сопротивления.
Георгий Михайлович прожил достойную жизнь, сумев не нарушить тончайший баланс любви к двум отечествам – России и Франции. Судьба дважды дала ему шанс стать первым: первым бойцом против фашистов в минувшей мировой и первым пушкинистом. И оба раза – среди… потомков Александра Сергеевича.