Не требуя наград за подвиг благородный…
Двери в старинную гостиную распахнулись, и на пороге появились три молодых особы: герцогиня Александра Аберкорнская в сопровождении младших сестёр.
В тот, уже исторический, день 25 мая 1988 года три сестры-англичанки, дочери Джорджины Филипс, прилетевшие из Лондона, впервые встретились в Москве с незнаемыми прежде родственниками, российскими потомками Александра Сергеевича.
По удивительному стечению обстоятельств встреча эта прошла в первом семейном доме поэта, на Арбате, порог которого в далёком феврале 1831-го переступила молодая чета Пушкиных.
Спустя полтора столетия старинный арбатский особняк вновь ожил, – в его стенах зазвучали голоса потомков великого Пушкина. Жизнь порой невероятнее самых замысловатых литературных сюжетов. Мог ли думать поэт, что в доме, где прошли три первых – счастливейших – месяца его семейной жизни, на исходе двадцатого столетия соберутся его далёкие потомки и что имя его с одинаковой любовью будет звучать на русском и английском языках?!
Такая фантастическая встреча ранее вряд ли могла состояться. Долгое время имена наследников поэта, живущих в Великобритании и породнившихся с высшими кругами английской аристократии, с королевской фамилией, были сокрыты завесой таинственности. Сведения о них приходилось собирать буквально по крупицам из редких газетных сообщений. Потому и восстановить обширную английскую ветвь в пушкинском родословии представлялось делом нелёгким.
Далёкие пра…внучки Пушкина, обозначенные в родословии лишь двумя-тремя строками с указанием имен и титулов, наконец-то предстали во плоти, обрели голоса. Стройные, в спортивных хлопковых платьях, они были так естественны и непринуждённы, так доброжелательны ко всем, что всякая натянутость, как то часто бывает при первом знакомстве, мгновенно исчезла…
Первая встреча. Хорошо запомнился этот день. Особенно волновались тогда московские потомки поэта: океанолог Андрей Сванидзе, историк Георгий Галин, биолог Ольга Кологривова. Беспокойство их можно было понять: впервые довелось им встречаться с титулованными особами – герцогинями и графинями, и к тому же – родственницами.
Внешне невозмутимым оставался, пожалуй, лишь Григорий Григорьевич Пушкин, правнук поэта. Ему, старейшине рода, волноваться как-то не пристало. Да и журналист Сергей Клименко не выказывал беспокойства, – бывшему фронтовику многое довелось испытать в жизни.
В тот необычный майский день (да и само место встречи было знаковым!) я и познакомилась с Сергеем Евгеньевичем, праправнуком поэта, удивительно похожим на своего великого предка. Радостно было сознавать, что связан он кровными узами с Беларусью, моей родиной.
Внучка поэта Наталья Александровна Воронцова-Вельяминова, урожденная Пушкина, с дочерью Марией (в замужестве Клименко). 1900-е гг.
В памяти Сергея Евгеньевича хранилось воспоминание, как в детстве ездил он в белорусское село Телушу, на могилу бабушки Натальи Александровны Воронцовой-Вельяминовой, родной внучки поэта, и вместе с матерью сажал там любимые бабушкой фиалки.
Наталья Александровна, в девичестве Пушкина, переехав в родовую усадьбу мужа, офицера 13-го гусарского Нарвского полка, героя Русско-турецкой войны, Павла Воронцова-Вельяминова, стала прародительницей «белорусской ветви» потомков поэта. Бабушка умерла до рождения внука Сергея, – он появился на свет в Бобруйске в 1918-м и знал её лишь по рассказам матери Марии Павловны.
Сергей Евгеньевич (в мирной жизни он стал радиожурналистом) вёл переписку с белорусским профессором Лиокумовичем: «Не скрою – Ваше… письмо меня тронуло, вызвав воспоминания детства, связанные с Бобруйском, Березиной, Комендантским озером, Бобрулькой, где мы с друзьями вольной ватагой бродили по колено в чистой воде и гоняли стайки рыбок, где мы играли в “войну”, бросаясь каштанами, лазали по валам… и предавались другим забавам».
Первые счастливые воспоминания детства…
В семье хранилась память об отце и деде Павле Аркадьевиче: «Я помню красную турецкую феску с чёрной кисточкой, привезенную дедом с Балкан, которую у меня отнял какой-то мальчишка с Гоголевской улицы. Помню бурку деда, из которой моей сестре Ольге было пошито пальто… О деде напоминали и две огромные книги в синих переплётах с описанием Русско-турецкой войны и со множеством рисунков и портретов военачальников обеих сторон, сцен из солдатской жизни…»
Судьба словно испытывала Сергея, внука героя, награждённого шашкой за храбрость, на прочность, уготовив ему жёсткую полосу препятствий.
В раннем детстве подхватил крупозное воспаление лёгких, оставлявшее не много шансов на жизнь. Выжил, но был так слаб, что порог первого класса переступил лишь девятилетним. Наступали суровые времена гонений на интеллигенцию, и особо на чуждых советской власти «элементов» – дворян. Отец Евгений Ипполитович Клименко, бывший предводитель дворянства, оказался в числе гонимых. Стал так называемым «лишенцем», – а это значило лишение не только гражданских прав, но и работы, карточек – самого права на жизнь! Какое-то время семья (у супругов Клименко было пять дочерей и единственный сын Сергей, самый младший) перебивалась, благодаря Красавке, корове-кормилице. Мария Павловна частенько отправлялась в Телушу, где сердобольные крестьяне, помня добро, оказанное им прежде её матушкой Натальей Александровной, помогали кто чем мог.
Донесли. Дочь бывшей помещицы в селе якобы занималась антисоветской агитацией! Родителей посадили, а Сергей два года прожил у старшей сестры Ольги, учительницы, в белорусской деревне. Не просто жил, но буквально батрачил в коммуне «Юный коммунар», пас коров и овец. Сестра плакала, поднимая на заре маленького брата и ужасаясь непроходящим язвам на его мальчишеских ногах.
Потомок классовых врагов,
Бояр и прочих феодалов,
Я эксплотаторских грехов
Не совершал, но ощущал их.
Примерно с десяти годов
Для продовольственной программы
Я пас общественных коров
Под всхлипы институтки-мамы.
Так, много позже, не без горечи сарказма писал Сергей Клименко…
Родителей из тюрьмы всё же освободили и сослали в Курск. Рабочих карточек, дающих право на покупку продуктов, не было, «лишенцам» надо было как-то выживать. Одно время мать (правнучка Пушкина!) просила подаяние у булочной. Отец пристроился в близлежащий совхоз ночным сторожем, позже там работала подёнщицей и мать, бывшая-то дворянка. Но не могла спасти от голода налитая за тяжкую работу миска баланды…
Мария Павловна отказывалась верить в реальность происходящего и в отчаянии писала старшей дочери Наталье: «…Такое, что сейчас происходит, это немыслимо!» Она словно предчувствовала свою кончину: «…У меня так ноги и шатаются. К осени надо обязательно уезжать отсюда, а то пропаду, ибо ослабела от жизни…» Дни страдалицы были сочтены…
«Руки у неё были как сосиски, – вспоминал сын Сергей, – а на лице – оскал преодоления. Вскоре она опухла, так что она меня не узнавала, а я ее нет. (Не помню, когда я оказался в Курске.) Отец умер от инсульта. Пытался продать крестик золотой в торгсине, где у него крестик просто отобрали и прогнали, как собаку. Едва дошел до конуры, где мы трое ютились. Я, сидя на гробу, вёз его на кладбище. Рядом, качаясь, и с великим трудом шла мать…
Вскоре приехала тётя Соня (Софья Павловна Воронцова-Вельминова. – Л.Ч.) и забрала меня. Я в последний раз увидел мать идущей параллельно поезду и глядящей на меня. Она не заметила столба и сильно ушиблась. Вот моё последнее воспоминание о матери, которая, бывало, сажала меня на колени и читала пушкинские сказки и повести из серии “Золотое детство”, играла на гребешке гусарские сигналы, пела французские и гусарские песенки, которым её обучил отец-гусар… Прошло немного времени, и тётушка привезла весть, что и мать отмучилась».
Такое вот «золотое детство» выпало Сергею Клименко! После смерти родителей, случившейся в 1932-м, – Евгений Ипполитович умер в апреле, Мария Павловна – в августе, Сергей, тринадцатилетним подростком, сын «лишенцев», испытавший за то немало обид от сверстников-мальчишек, попал в подмосковный Берсеневский детский дом. Воспитанники имели своё подсобное хозяйство: коров, лошадей, пасеку… Крестьянской работы он не боялся: и косил, и пахал, и за лошадьми смотрел. И всё же о годах отрочества вспоминал без злобы, даже с благодарностью к воспитателям.
Позже, благодаря стараниям тётушки, оказался в московском детском доме, или как его называла пушкинист Татьяна Цявловская, оставившая эти строки о праправнуке поэта, – «пионердоме»: «Живёт в пионердоме в Москве, на Таганке, ул. Володарского, 30. <…> Кончил семилетку, нуждается в разрешении жить в пионердоме до окончания средней школы, о чём подано заявление…»
Потом в жизни Сергея Клименко появился рабфак: стал учиться и жить в общежитии для детдомовцев. «Мы были бедны, – вспоминал Сергей Евгеньевич, – некоторые из нас выглядели настоящими оборванцами, но… не было самой главной беды – скуки».
Осенью 1939-го, спустя ровно два месяца, как всполохнула Вторая мировая, бывшего рабфаковца, а тогда студента-медика Сергея Клименко призвали в Красную Армию.
С началом Великой Отечественной он – командир приборного отделения батареи 864-го зенитно-артиллерийского полка. Защищал от налётов вражеской авиации московское небо. Его 6-я зенитная батарея находилась на площади Коммуны (ныне, носящей имя Суворова), неподалеку от театра Советской Армии, – единственного, что не был эвакуирован из столицы в военное лихолетье. Штаб же московского корпуса противовоздушной обороны разместился в центре Москвы, поблизости от памятника Пушкину на Тверском бульваре.
Думалось ли тогда зенитчику Клименко, что славная фамилия русского гения напрямую связана с огнестрельными орудиями? Своё прозвище «Пушка», далёкий предок поэта (и его, сержанта Клименко, тоже!) Григорий Морхинин, получил в середине XIV столетия. Именно в то время москвичи узнали о первых огнестрельных орудиях, – от русских слов «пыл», «пых» их стали называть пушками…
Строки из воспоминаний Сергея Клименко: «Московский фронт ПВО. Кольцо зенитных батарей, опоясывающих наш город, и самое последнее, внутреннее кольцо, – наш 864-й полк, разбивший позиции на московских площадях, стадионах и в парках. Центральный парк культуры и отдыха, стадион “Красная роза”, Соколиная гора, площадь Коммуны, “Динамо”… 25 батарей. Сто 85-миллиметровых орудий. Ядро обороны от фашистской авиации».
Уже в самом начале войны боевому расчёту сержанта Клименко посчастливилось сбить сразу несколько «юнкерсов» со зловещей свастикой на хвостах.
Те тревожные дни ярко отпечатались в его памяти: «Осенью 1941 года бывали ночи, когда каждое из орудий батареи выпускало до 350 снарядов: вешали стальной колпак из осколков над Кремлём. А телефонист, держа трубку у уха, снова и снова повторял команду командира дивизиона: “Огонь над Кремлём интенсивней!” Стволы раскалялись докрасна, на них лили воду, которая, шипя, испарялась тут же. В то время локаторов ещё не было, и, когда самолёты противника прятались за тучами, наши орудийные расчёты вели заградительный огонь, обычно ставя подвижные огневые завесы на пути врага.
Мы же, прибористы, часто всю ночь подносили снаряды, бегали, согнувшись. Четыре снаряда в кованом ящике – четыре пуда на спине. Гимнастёрки на плечах изорвались. <…>
Запомнились бесконечные, беспрерывные, полные грохота и запаха пороховой гари ночные тревоги конца лета и осени 41-го. Содрогающееся, оранжевое от разрывов, с красными и белыми цепями трасс небо над Москвой. Беготня с четырёхпудовыми снарядными ящиками на спине. Залпы, залпы, залпы, звуки ревунов на орудиях, снова и снова команды: “Огонь! Огонь! Огонь!” И в ночи светящиеся раскаленные стволы орудий. И осталось чувство искренней гордости за хорошо проделанную работу, которую ты, простой сержант, сделал вместе с тысячами простых солдат и офицеров Московского фронта ПВО. Ведь это и нашими трудами сохранена Москва. Спасена от разрушения».
Поистине, Сергей Клименко снискал славу защитника московского неба! Давным-давно ставшего родным его великому прапрадеду…
Гитлер уверен: он легко разбомбит Москву, ведь у него есть сверхмощные стратегические бомбардировки, показавшие свою силу в налётах на Лондон. Каждую ночь, начиная с сентября 1940-го, они атаковали английскую столицу, сбрасывая на город сотни бомб. Рушились дома, гибли под их обломками люди. После нещадных бомбардировок английская столица недосчиталась сорока тысяч своих жителей. Почти полтора миллиона лондонцев остались без крыши над головой…
Такую же участь фюрер готовил и для москвичей: столицу СССР должно разрушить с воздуха! В июле первого военного года генерал-фельдмаршал люфтваффе Альберт Кессельринг обратился с пламенным призывом к лётным экипажам, коим выпала «честь» сровнять с землёй советскую столицу: «Мои авиаторы! Вам удавалось бомбить Великобританию, где приходилось преодолевать сильный огонь зениток, ряды аэростатных заграждений, отбивать атаки истребителей. И вы отлично справились с задачей. Теперь ваша цель – Москва».
«Улыбчивый Альберт», такое прозвище получил немецкий генерал в войсках, продолжил своё напутствие: «Будет намного легче. Если русские и имеют зенитные орудия, то немногочисленные, которые не доставят вам неприятностей, как и несколько прожекторов. Они не располагают аэростатами и совершенно не имеют ночной истребительной авиации. Вы должны, как это всегда делали над Англией при благоприятных условиях, подойти к Москве на небольшой высоте и точно положить бомбы».
И весело добавил со своей неизменной улыбкой: «Надеюсь, что прогулка будет для вас приятной».
Не преминул генерал-фельдмаршал Кессельринг (кстати, один из самых успешных командиров Третьего рейха, кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами) заверить своих «орлов», что «через четыре недели войска победоносного вермахта будут в Москве».
Не мог и предположить «Улыбчивый Альберт», как глубоко он заблуждался!
Москва подготовилась к воздушным атакам: её противовоздушная оборона включала более полутора тысяч зенитных орудий, тысячу триста мощных прожекторов и шестьсот истребителей. Задействованы были и аэростаты. Полным ходом в столице шла маскировка: рисовали и строили бутафорские здания, кои дезориентировали бы вражеских пилотов. Тщательно закамуфлированы были купола и стены Кремля, памятники, старинные здания и ключевые заводы, – с высоты они казались обычными городскими кварталами. Отвлекающим манёвром для немецких пилотов стали и возведённые близ столицы «фальшивые аэродромы».
Силы ПВО сработали чётко: потери от вражеских налётов стали минимальными. За всё время к Москве смогли прорваться чуть более двухсот фашистских бомбардировщиков из намеченных фюрером семи тысяч!
Советский Союз как могучая держава, по мысли Гитлера, должен был завершить своё существование в 1941 году. Такой страны на карте мира больше не будет, полагал фюрер, – не будет и врага за спиной Германии. Зато в страну-победительницу пойдут тяжело гружённые эшелоны украинской пшеницей, кавказской нефтью, белорусским лесом, а также углём, рудой, никелем…
После разгрома Страны Советов ничто уже не помешает Гитлеру разделаться с Великобританией. Мир ляжет у его ног! Но для исполнения грандиозных планов нужна малость – взять Москву…
В октябре 1941-го, когда немцы прорвались к Москве, два дивизиона зенитчиков были спешно сняты с позиций и переброшены на Дмитровское и Ленинградское шоссе. Сергей Клименко участвовал в боях за столицу: отражал танковые атаки гитлеровцев. Тогда зенитные орудия заряжались бронебойными снарядами, а бойцы пускали в дело противотанковые гранаты. Атака на Москву захлебнулась, – искорёженные фашистские «тигры», обратившись грудами металла, остались на её подступах.
Края Москвы, края родные…
И вы их видели, врагов моей отчизны!
И вас багрила кровь и пламень пожирал!
«Под посёлком Лобня по Дмитровскому шоссе, – с гордостью вспоминал Сергей Евгеньевич, – теперь воздвигнут памятник нашему 864-му полку, с честью выполнившему боевой приказ: на гранитном пьедестале навечно установлено 85-миллиметровое зенитное орудие».
В ходе битвы за Москву, ведущей свой отсчёт с 30 сентября 1941-го, в районе Лобни велись ожесточённые бои с фашистами. Именно здесь зенитчики остановили танковую армаду, героически удерживая рубеж обороны.
События развивались стремительно: 30 ноября гитлеровцы захватили посёлок Красная Поляна, установив там дальнобойные орудия для обстрела Москвы. Ныне входящий в городскую черту посёлок Красная Поляна стал той самой точкой на военной карте, где немцы наиболее близко подошли к столице. До Кремля оставалось всего тридцать километров!
По задумке немцев, основные силы вермахта возьмут в клещи советские войска, а затем, завершив обход с флангов, отрежут им возможность отступления. Потеря Москвы означала и мощный психологический удар, именуемый гитлеровцами «ударом в солнечное сплетение Советов».
Первого декабря две колонны немецких танков выступили из района деревни Горки на деревню Киёво. Атака была отбита мощным огнём нашей артиллерии: враг вынужден был отойти на исходные позиции.
Однако третьего декабря немцы, стянув подкрепление, начали новую танковую атаку. Более двадцати фашистских «тигров» двинулись на позиции, где насмерть стояли московские зенитчики. Враг был разбит и отброшен!
А уже шестого декабря советские войска перешли в контрнаступление по всему фронту под Москвой. Восьмого декабря 1941-го освобождена Яхрома! И тем же днём Гитлер подписал директиву за № 39 о переходе к обороне на всей линии германо-советского фронта.
Ровно через два дня войска Красной Армии освободили весь подмосковный Дмитровский район. То был первый перелом в ходе Великой Отечественной!
Но сколь высокой ценой он оплачен! Совсем недавно под деревней Горки, в чистом поле, поисковики нашли останки сотен непогребённых советских бойцов. Тех, что стояли воистину насмерть…
Но и гитлеровцам досталось, – потери их были огромны! Чего стоят хотя бы эти строчки из письма то ли жене, то ли невесте немецкого солдата по фамилии Фольтгеймер: «Здесь ад. Русские не хотят уходить из Москвы. Они начали наступать. Каждый час приносит страшные для нас вести… Умоляю тебя, перестань мне писать о шёлке и резиновых ботиках, которые я обещал тебе привезти из Москвы. Пойми, я погибаю, я умру, я это чувствую…»
Ему вторил и рядовой Алоиз Пфушер: «Мы находимся в адском котле, и кто выберется отсюда с целыми костями, будет благодарить Бога… Ни за что на свете не хотел бы я провести ещё одну зиму в России».
…и племена сразились,
Русь обняла кичливого врага,
И заревом московским озарились
Его полкам готовые снега.
Не случайно любимчик фюрера Отто Скорцени, снискавший звание «супердиверсанта», вспоминая стойкость и бесстрашие русских, уверял: «Начиная с рядового солдата и до командира роты, русские были равны нам – мужественные, находчивые, одарённые маскировщики. Они ожесточённо сопротивлялись и всегда были готовы пожертвовать жизнью… Русские офицеры, от командира дивизии и ниже, были моложе и решительнее наших. Отвага русских солдат нагоняла на нас ужас».
Отто Скорцени довелось повоевать на Восточном фронте: продвигаясь с частями вермахта через Брест и Ельню к Москве. И уже немецкие батареи обстреливали предместья столицы, а сам Скорцени любовался в бинокль прекрасным видом: золотящимися в солнечных лучах куполами московских церквей. Вот она, желанная цель, и такая близкая!.. Всю свою жизнь бывший оберштурмбаннфюрер СС не мог найти ответ на мучивший его вопрос: почему немцы не смогли тогда, в сорок первом, всё-таки взять Москву?!
Много позже генерал Гейнц Гудериан, осмысливая события, критиковал Гитлера за то зимнее поражение: «Невыдержанная, непланомерная стратегия действий фюрера приводила к провалу раз за разом, но начало им было положено в битве под Москвой. Именно после этого сражения Гитлер начал компенсировать свои некомпетентные действия крайне негативным отношением к бойцам Вермахта. Да, это было актуальным, какой-то срок это вселяло энтузиазм скорой победы попытками воодушевления солдат подвигами воинов прошлого. Невозможно, заявляя о своей тождественности и единении с немецким народом, жертвовать таким большим количеством человеческих жизней ради сомнительных целей и призрачных идеалов. Нескончаемые бедствия простых немцев, рано или поздно привели бы к тому, что их личные нужды стали бы выше идеалов Германии».
Увы, слишком позднее прозрение.
…После боёв под Лобней сержант Сергей Клименко вновь вернулся на прежнюю огневую позицию – площадь Коммуны – командовать зенитной батареей. Землянка, вырытая в московском сквере, на долгие месяцы стала домом для него и его боевых товарищей.
Уже весной 1942-го массированных атак вражеской авиации на Москву заметно поубавилось: реже слышались сигналы ночных тревог. А в мае следующего года Сергея Клименко направили в Оренбургское училище зенитной артиллерии. Так уж случилось в его жизни, что он будто следовал за Александром Сергеевичем, что некогда отправился в Оренбург, «по следам самозванца» Емельяна Пугачёва. Итогом сего уральского путешествия явилось гениальное пушкинское творение – «Капитанская дочка».
«Путешествие» в Оренбург курсанта Сергея Клименко завершилось иначе: окончив училище, стал военным инструктором, – обучал навыкам будущих командиров зенитных орудий.
Сергей Клименко, защитник Москвы. 1940–1941 гг.
Победу встретил с петлицами старшего лейтенанта. И медалями: «За оборону Москвы», «За боевые заслуги», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Позже на офицерском кителе засверкал орден Отечественной войны II степени.
«Война – это страшная вещь. Люди умирают, погибают, – память о минувших днях тревожила Сергея Евгеньевича, не давала покоя. – Погибают люди, полные сил, здоровые, красивые… Война – незаживающая рана в моём сердце, моя постоянная боль».
Мирный 1949-й памятен был особо: страна отмечала юбилей любимого поэта. Впервые после войны Сергей Клименко встретился с двоюродными братом Александром Кологривовым и дядей Григорием Пушкиным, как и он, фронтовиками. На памятной фотографии, сделанной в Болдине (потомков поэта как самых почётных и дорогих гостей пригласили на открытие пушкинского музея-заповедника), Сергей Клименко – лишь один в офицерской форме.
С армией порывать не захотел. Хотя и влекли его гуманитарные науки.
«Золотая середина» была найдена: выбор бывшего зенитчика пал на Военный институт иностранных языков, на его японское отделение. Знания Сергея Клименко, с новеньким дипломом военного переводчика в планшете, были тотчас востребованы на Дальнем Востоке. К слову, и английским он владел в совершенстве. Служба старшего лейтенанта закончилась в 1954-м.
С того времени, ровно четверть века, Сергей Евгеньевич трудился в Государственном комитете по телевидению и радиовещанию при Совете Министров СССР. Литературным сотрудником и редактором отдела радиовещания на японском языке. Японский знал в совершенстве, да и сама Япония, бывшая союзница фашистской Германии, казалась ему не враждебной и не чужой. Он постигал древнюю культуру страны, наполненную неведомой поэтикой, её историю и традиции.
«Интерес к этой стране был с детства, – объяснял свой выбор Сергей Клименко. – С тех пор, как я прочитал путевые очерки русского писателя Ивана Гончарова “Фрегат Паллада” о путешествии в Японию. В память врезались рассказы о живописной природе этой далёкой страны, о её жителях, в чём-то похожих на нас…»
Сергей Евгеньевич знал, как трепетно относились в Японии к имени его великого предка.
Творчество Пушкина японцы, как и всё, что они делают, изучали весьма основательно. Основано было «Общество японских пушкинистов». И даже журнал «Японский пушкинист» издавался!
Но первые переводы Пушкина появились в Стране восходящего солнца ещё в девятнадцатом веке. Пушкинская «Капитанская дочка» увидела свет (в переводе Такасу Дзискэ) ещё в далёком 1883 году. Именована была «Касин тесироку», что читалось как «Думы цветка и мечты бабочки. Удивительные вести из России». Но поистине удивительными оказались иллюстрации к пушкинской повести!
О России художник Цукиоки Ёситоси имел весьма смутное представление: Гринёв был представлен им в форме французского генерала с орденской лентой через плечо, Пугачёв явно напоминал африканца с выпяченной нижней губой и курчавыми волосами, а Екатерина II, схожая с японкой, под пальмой читала прошение бедной Маши! Больная Маша Миронова в кровати под пологом походила на японскую красотку Утамаро, а дом капитана Миронова был подобен классическому английскому жилищу.
Русский журнал «Нива» не обошёл вниманием сей знаменательный факт: «Стоит посмотреть на изображение императрицы Екатерины, читающей просьбу Мироновой о помиловании Гринёва, или сцены, где Гринёв в полосатом костюме прощается с возлюбленной в присутствии отца Герасима и его попадьи, одетых во что-то невозможное, – чтобы прийти в восхищение от трогательной наивности и фантазии японского художника».
Первая пушкинская книга в Японии стала уже достоянием истории и библиографической редкостью. С тех пор сменилось не одно поколение блистательных переводчиков русского гения.
Все переводчики Пушкина в Стране восходящего солнца – ученики Варвары Дмитриевны Бубновой. Революционные вихри и семейные коллизии занесли её, носившую в девичестве фамилию Вульф, в экзотическую Японию. Но она не только не затерялась в чужой стране, но и привнесла в её древнейшую культуру новые животворные импульсы.
В Японии Варвара Дмитриевна основала новое художественное направление: у неё появилось множество учеников и последователей. Слава лучшего литографа Японии сохранилась за нею и по сей день. Нет ни одной солидной книги по современному японскому искусству, где бы ни упоминалось имя русской художницы
Сотням и тысячам японцам была сделана своеобразная «пушкинская прививка». Ведь выросла Варвара Дмитриевна в тверской усадьбе Берново, где нередко в доме её прадедушки гостил прославленный поэт.
«Если бы не она, – писала газета «Цусё симбун», – переводы русской литературы в Японии не достигли бы, наверное, такого высокого уровня».
Варвара Дмитриевна многие годы читала курс лекций по русской литературе в токийском университете «Васэда». Особо желая, чтобы японским студентам стал понятен роман «Евгений Онегин».
Переводить Пушкина на европейские языки – дело многотрудное, переводить русского гения на японский – кажется и вовсе несбыточным. Всё же пушкинская поэзия обрела новый голос. Как-то поэт пошутил, что имеет твёрдый доход лишь с 36 букв русской азбуки. Знать бы ему, что в грядущем поэтическая дань будет идти в копилку всемирной культуры и с арабской вязи, и с латиницы, и с японских иероглифов! И ученики Варвары Бубновой – Накаяма Сёдзабуро, Ёнэкава Масао, Кусака Сотокити, – ставшие в Японии маститыми учёными-русистами, будут приезжать в Михайловское и Петербург, в Берново и Болдино, чтобы там, в родных для поэта уголках, постигать тайну пушкинских строк.
Своей особой заслугой считала художница издание книг Пушкина в Японии: она иллюстрировала «Пиковую даму» и «Евгения Онегина», «Каменного гостя» и «Сказку о царе Салтане», «Моцарта и Сальери» и «Медного всадника». И признавалась, что только творчество и поэзия спасали её от тоски по родине.
В Японии Варваре Бубновой пришлось пройти и величайшие испытания: страшное по своей разрушительной силе землетрясение 1923 года, бедствия Второй мировой войны. Во время бомбардировки Токио одна из американских бомб в мгновение ока уничтожила её дом, мастерскую, библиотеку и все картины… Всё пришлось начинать заново.
Сергей Клименко – переводчик и радиожурналист. Публикуется впервые
Так уж случилось, что один из талантливейших учеников Варвары Бубновой, Кусака Сотокити, в годы Второй мировой учился в школе… камикадзе. Но свой единственный вылет, по счастью, совершить ему не удалось. Смертельный полёт отменен был самим ходом истории, – Япония капитулировала… Судьба (не без иронии!) определила бывшему лётчику-камикадзе иное: стать переводчиком русского гения. И страстно полюбить Россию, страну, против которой он готов был сражаться не на жизнь, а поистине на смерть.
Всё же как неисповедимы людские судьбы! Один из парадоксов минувшей войны: два бывших врага – русский зенитчик Сергей Клименко и японский лётчик-камикадзе Кусака Сотокити, – два переводчика называли друг друга братьями. Их породнила любовь к Пушкину. И обоих мне посчастливилось знать. В Михайловском, где на берегах извилистой Сороти шумел многоголосый праздник поэзии, я встретилась с переводчиком-пушкинистом Кусака Сотокити. Позднее японский знаток русского гения Кусака-сан не раз гостил и в моём московском доме. И сколько тогда было говорено об Александре Сергеевиче, его творениях и его славных потомках. Но вот о минувшей войне – ни слова…
О Сергее Клименко как талантливом радиожурналисте осталась добрая слава. Его литературные композиции привлекали множество слушателей по всему миру. Но более всего его знали и ценили в далёкой Японии. Летом 1979-го японская журналистка Танабэ Сахоко, встретившись в Москве с Сергеем Евгеньевичем, была буквально очарована новым знакомым: «…Я слушала живую, непосредственную речь этого господина, пересыпанную японскими выражениями. В его лице есть едва уловимые пушкинские африканские черты, а из обронённых мимоходом замечаний этого мягкого, благородного человека была заметна его тяга к искусству, и я с радостью думала, что в его жилах течёт подлинная кровь великого предка».
Да, пушкинские черты подмечены были не только японкой. Михаил Аникушин, автор памятника Пушкину в Петербурге, на Михайловской площади, создал и скульптурный портрет его потомка. Замечательный ваятель был потрясён, заметив, как родовые фамильные черты поэта, словно по наследству, передались его далёкому потомку. Сохранился не только бюст Сергея Евгеньевича работы Аникушина, остались в семейном архиве и дружественные послания великого мастера.
Если бы только семейные черты отразились в облике праправнука поэта! Верно, по наследству передалась и любовь к поэзии. Нет, Сергей Клименко не снискал славы известного поэта, да и не желал её, памятуя, как и все потомки Александра Сергеевича, его строгий наказ – не баловаться стихотворчеством.
Да и сам он признавался: «Конечно, они (стихи) очень далеки от совершенства, но я пишу только тогда, когда есть толчок, а читаю их только друзьям. Да простит меня Пушкин…»
И всё же поэзия, подобно невидимому щиту, не раз спасала Сергея Евгеньевича. Особенно в минуты, когда жизнь казалась невыносимой. И он писал. В стол. Для себя и близких.
Мы жизни реку переплыли…
Тихонько волны той реки
На берег мой теперь прибили
Воспоминанья лепестки…
А эта его прозаическая зарисовка так схожа с традиционной японской поэзией, образной и ёмкой: «Однажды ранней весной в свете неяркого солнца я увидел тугие голые ветви яблонь, мокрые после дождя, – по-новому открылся мир…»
Не только образы далёкой Японии занимали Сергей Клименко. Родная Беларусь не забывалась, звала к себе. Особенно в последние годы. Не исчезла она из сердца в Великую Отечественную, когда горевал боец о поруганной фашистами родине, не исчезла – и в мирное время.
Так случилось, что его близким другом стала белорусская поэтесса Евдокия Лось. Познакомился он с ней в столице Армении на праздновании 175-летия Александра Пушкина, – случайное знакомство переросло в истинную дружбу. И о минувшей войне Евдокия Лось знала не понаслышке: в её селе зверствовали фашисты, а брат, лейтенант Красной Армии, погиб в бою…
Тогда, в Ереване, она подарила потомку поэта свой поэтический сборник «Перевал». А вскоре Сергей Клименко получил от поэтессы новый томик её стихов «Июльская лирика» («Лірыка ліпеня»), где были и посвящённое ему стихотворение, и приглашение приехать в гости, в Беларусь. «Приезжайте, как-нибудь! Конечно, по теплу. Когда трава и лес, и нивы на виду, под ногой и под рукой, как говорится. Всё сразу выслать не могу (и небо, и сосны, и травы), а шлю скромную свою книжку лирики, – полушутя писала Евдокия Яковлевна. И вполне серьёзно добавляла: «Вспомните и речь, и землю…»
Встреча в мемориальной квартире Пушкина на Арбате. Сидят: второй слева Григорий Григорьевич Пушкин, третий слева – Сергей Евгеньевич Клименко, рядом с ним – Лариса Черкашина и её отец пушкинист Андрей Андреевич Черкашин. 1988 г.
К слову, Сергей Клименко отвечал новой знакомой в стихотворной форме. И на белорусском языке, – нет, не забыл он родную «мову»!
Сергей Евгеньевич числил себя поклонником творчества яркой и самобытной поэтессы, родиной которой стала деревня Старина, что под Ушачами в Витебской области: «Это – сильная, свежая художница. Её стихи идут от большой любви к своему краю, к людям, к белорусскому языку. Читая произведения землячки, испытываешь чувство, будто дышишь у окна, раскрытого в росистый сад».
Заслужить слова благодарности потомка Пушкина, да ещё тонко чувствовавшего поэзию, – большое признание для поэтессы. Но ей, увы, не дано было услышать тех слов… Евдокия Яковлевна умерла, так и не успев состариться, в июле 1977-го. И последней книгой, что довелось ей порадоваться и подержать в руках, стал томик её стихов с грустно-пророческим названием «Лирика июля» …
Сергей Евгеньевич ушёл из жизни в 1990-м году. О чём думал он в последние дни, что вспоминал, чем утешался?..
Всё! Прокручена картина!
В перспективе – пустота,
Разрубинилась рябина
В жёлтом кружеве листа.
На душе повеселело
И, любуясь, красотой,
Думаю: подводит тело,
Но ведь дух ещё живой!..
Поэты не умирают, они переходят в неведомые простым смертным поэтические миры.
Постскриптум
Сергей Евгеньевич не терпел фальши в любых её проявлениях. И когда на экраны страны вышел один из лжеисторических фильмов о разудалой гусарской жизни, не выдержал, написал письмо артисту, сыгравшему главного героя: «Вы хороши. Песни “гусарские” а-ля Бернес вялые и однообразные. Моя мать перепела от деда настоящие гусарские песни и, помнится, даже исполняла на гребёнке сигналы трубача: “Рысью… размашисто…” или “Пу-у-у-скай ко-о-ня в карьер!”»
В конце письма поставил подпись: «Внук ротмистра Нарвского гусарского полка Павла Воронцова-Вельяминова, правнук командира этого же полка полковника Александра Александровича Пушкина».
Так, наследником тех, кто веками защищал Россию, он себя и ощущал.