Волновали несчастливые приметы и самого поэта. Как-то в одном из писем он делится своей тревогой с милой Натали: «Сегодня видел я месяц с левой стороны, и очень о тебе стал беспокоиться».
Я ехал прочь: иные сны…
Душе влюбленной грустно было;
И месяц с левой стороны
Сопровождал меня уныло.
«…Я мнителен, как отец мой», – не раз признавался Пушкин в собственной слабости – в мнительности, доставшейся ему, как видно, в наследие. Так и его Татьяна никла душой, увидев на небесах дурной знак, «двурогий лик луны», да ещё с несчастливой стороны:
Вдруг увидя
Младой двурогий лик луны
На небе с левой стороны,
Она дрожала и бледнела.
И другая мечтательница не могла оторвать от луны глаз, грезя «над мирною Коломной» тихими ночами:
Бледная Диана
Глядела долго девушке в окно.
(Без этого ни одного романа
Не обойдётся; так заведено!)
Бывало, мать давным-давно храпела,
А дочка – на луну ещё смотрела…
Луна именована Дианой в честь древнеримской богини растительного и животного мира, охоты, женственности и плодородия. Пушкин прекрасно знал, что ещё великий римлянин Марк Туллий Цицерон, философ, учёный и трибун (да и не он один!), даровал имени Диана титул «Diana Lucifera», что означает: «Несущая свет». Так древняя богиня-охотница Диана и стала олицетворением луны, ночного светила.
У окна. Лунная ночь. Художник Ф. Толстой. 1822 г.
Таинственной луне отдана сполна стихотворная дань: «небесная лампада» не планета (хотя древнегреческие и средневековые астрономы считали луну таковой) и не звезда. Она – не только единственный спутник старушки-Земли, но и… ночная спутница Пушкина. Он с ней на равных, – порой, как с доброй знакомой, может пошутить:
Кругла, красна лицом она,
Как эта глупая луна
На этом глупом небосклоне.
Воспеть, как любимую женщину, наделив её прихотливыми чувствами:
Но в темном зеркале одна
Дрожит печальная луна…
Преклониться пред торжеством её явления, схожем с пышным выходом сиятельной императрицы в кругу её звёзд-фрейлин:
За хором звёзд луна восходит:
Она с безоблачных небес
На долы, на холмы, на лес
Сиянье томное наводит.
Без устали, подобно мечтателю Ленскому, любоваться ночной «лампадой»:
Он рощи полюбил густые,
Уединенье, тишину,
И ночь, и звёзды, и луну,
Луну, небесную лампаду…
И полный любовного томленья вопрошать луну (быть может, впервые, – стихи эти слагались ещё поэтом-лицеистом), даже пенять ей, дерзко обращаясь на «ты»:
Зачем из облака выходишь,
Уединенная луна,
И на подушки, сквозь окна,
Сиянье тусклое наводишь?
Явленьем пасмурным своим
Ты будишь грустные мечтанья,
Любви напрасные страданья
И гордым разумом моим
Чуть усыпленные желанья.
В столь юные годы уж ощутить всю силу зыбких «таинственных лучей», это ли не предтеча гениальности?!
Осенняя ночь в Петербурге. Пристань с египетскими сфинксами на Неве ночью. Художник М. Воробьев. 1835 г.
Луне суждено было стать бессловесной героиней в последней южной романтической поэме Пушкина:
Спокойно всё, луна сияет
Одна с небесной вышины
И тихий табор озаряет.
<..>
Всё тихо; ночь. Луной украшен
Лазурный юга небосклон,
Взгляни: под отдаленным сводом
Гуляет вольная луна;
На всю природу мимоходом
Равно сиянье льет она.
Заглянет в облако любое,
Его так пышно озарит…
<..>
Темно; луна зашла в туманы,
Чуть брезжит звезд неверный свет…
Словно сама вечность застыла в загадочном лунном сиянии, – ночное светило над безбрежным простором, с золотой, дрожащей на морской глади дорожкой, в безмолвии восточной роскоши…
Блестит луна, недвижно море спит,
Молчат сады роскошные Гассана.
Восторженный гимн луне, столь часто благосклонно взиравшей с небес на русского поэта.