«Оттого ли, что жизнь людей необыкновенных подлежит более всестороннему рассмотрению… или действительно в людях высшего разряда явственнее обнаруживаются таинственные силы человеческого бытия, – размышлял о природе русского гения его первый биограф Пётр Бартенев. – Только то верно, что жизнь таких людей, как Пушкин… запечатлена чем-то чудесным, да и сами они в общем ходе истории – какое-то чудо».

Как всё это точно соотносится с земной и посмертной судьбой Пушкина! И стоит ли удивляться, что и сам Александр Сергеевич с неким душевным трепетом и волнением внимал гаданиям и пророчествам. Многие из которых и в самом деле сбылись.

«Есть образ мыслей и чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу», – заметил однажды Пушкин. И сам он, прекрасно знавший народную жизнь, следовал многим русским поверьям. Точно так же, как и его любимая Татьяна Ларина:

Всё же однажды перебежавший дорогу заяц в буквальном смысле спас поэта. Не повороти Пушкин коней из-за дурной приметы назад, в Михайловское, в декабре 1825-го, то быть бы ему на Сенатской площади в Петербурге! Ведь он остановился бы на квартире, где заговорщики обсуждали планы рокового дня. И, как знать, не пришлось ли бы тогда Пушкину разделить печальную участь друзей-декабристов?!

Ох, и подивился бы Александр Сергеевич, доведись ему знать, что в неведомом ему двухтысячном году в Михайловском поставят памятник его длинноухому спасителю! А пьедестал, точнее верстовой столб с сидящей на нём заячьей фигуркой, снабдят надписью: «До Сенатской площади осталось 416 вёрст», – ведь ровно столько и не доехал тогда Пушкин до сердца северной столицы.

Коли бы свято не верил поэт в ту дурную примету, быть может, пришлось ему оказаться уж не в Петербурге и не в Михайловском, а на далёких сибирских рудниках?! Так боязливый косой оказал добрую услугу Пушкину, за что и память о заячьем его «подвиге» не забыта и ныне!

Известен забавный случай, – однажды из-за зайца, вновь перебежавшего дорогу Пушкину, он опоздал к… праздничному обеду. Случилось то в сентябре 1830-го, знаменитой «Болдинской осенью», когда поэт был приглашён в гости к соседке, госпоже Наталье Новосильцевой, в её нижегородское сельцо Апраксино.

Не единожды поминал Александр Сергеевич столь нелюбимых им зайцев в письмах к жене. «Опять я в Симбирске, – делится он дорожными приключениями со своей Наташей. – Третьего дня, выехав ночью, отправился я к Оренбургу. Только выехал на большую дорогу, заяц перебежал мне её. Чёрт его побери, дорого бы дал я, чтоб его затравить. На третьей станции стали закладывать мне лошадей – гляжу, нет ямщиков, – один слеп, другой пьян и спрятался. Пошумев изо всей мочи, решился я возвратиться и ехать другой дорогой…»

Тогда, на симбирском тракте, встретив зайца, Пушкин не поворотил назад, – спешил в Оренбург. И вроде бы его поездка была благополучной, но на обратной дороге вновь явлена дурная примета, и вкупе с ней в сердцах поминает поэт и длинноухого: «Въехав в границы Болдинские, встретил я попов и так же озлился на них, как на симбирского зайца. Недаром все эти встречи. Смотри, женка».

Хотя вечно дрожащим от страха бедным косым поэт всё же сочувствовал:

Пушкин, по свидетельству племянника Льва Павлищева, верил в различные приметы и суеверия: «Почешется у него правый глаз – ожидает он в течение суток неприятностей… Если же, находясь в пути, увидит месяц от себя не с правой, а с левой стороны, – призадумается, и непременно прочтёт про себя “Отче наш”, да три раза истово перекрестится». Не любил поэт «подавать и принимать от знакомых руку (в особенности левую) через порог; не выносил —…числа тринадцати человек за столом».

И к старшей дочери поэта Марии Александровне, будто по наследству, перешли все его «поэтические предрассудки души». По свидетельству современника, она была «до крайности суеверна, пугалась совиного крика, избегала тринадцатого числа». Почти как пушкинская героиня:

Вот только неизвестно, – верила ли Мария Александровна, что не к добру, коли перебежит дорогу заяц? Да вряд ли длинноухие столь часто встречались ей на пути, как досаждали некогда её великому отцу.