Медведь-батюшка, Потапыч, косолапый, Топтыгин – каких только прозвищ не дано хозяину русского леса! Медвежья история у Пушкина – многогранна, вольготно живётся мишкам на страницах поэм, повестей и сказок. Даже и долгую русскую зиму поэт однажды назвал… «медвежьей», о чём вспоминал Владимир Бурнашев, писатель и журналист: «Всё словно бьёт лихорадка, – говорил Пушкин закутываясь, – нездоровится что-то в нашем медвежьем климате. Надо на юг, на юг!»

Подчас «житель берлоги» является лишь для радостно-шутливого настроя, как в одном из пушкинских шедевров:

Не худо бы вспомнить о косматом звере, на сей раз ручном, из вольного цыганского табора:

Да и сам ночлег бессарабских цыган, включая всю их живность, весел «как вольность». Этому медведю из табора, можно сказать, повезло (к тому же, сей «цыганский мишка» удостоился быть запечатлённым Пушкиным на рукописи поэмы!), коли сравнить его бытие с житьём сородичей, что содержались у барина Кирила Петровича.

Вожак с медведем. Старинная гравюра.

Откроем роман «Дубровский» и вновь погрузимся в забытый мир русской усадьбы, вернее, её потех: «На дворе у Кирила Петровича воспитывались обыкновенно несколько медвежат и составляли одну из главных забав покровского помещика. В первой своей молодости медвежата приводимы были ежедневно в гостиную, где Кирила Петрович по целым часам возился с ними, стравливая их с кошками и щенятами. Возмужав, они бывали посажены на цепь, в ожидании настоящей травли. Изредка выводили пред окна барского дома и подкатывали им порожнюю винную бочку, утыканную гвоздями; медведь обнюхивал её, потом тихонько до неё дотрогивался, колол себе лапы, осердясь толкал её сильнее, и сильнее становилась боль. Он входил в совершенное бешенство, с рёвом бросался на бочку, покамест не отымали у бедного зверя предмета тщетной его ярости. Случалось, что в телегу впрягали пару медведей, волею и неволею сажали в неё гостей и пускали их скакать на волю божию».

Имелась у барина Троекурова и другая «медвежья забава», весьма изощрённая: «Но лучшею шуткою почиталась у Кирила Петровича следующая. Проголодавшегося медведя запрут, бывало, в пустой комнате, привязав его веревкою за кольцо, ввинченное в стену. Верёвка была длиною почти во всю комнату, так что один только противуположный угол мог быть безопасным от нападения страшного зверя. Приводили обыкновенно новичка к дверям этой комнаты, нечаянно вталкивали его к медведю, двери запирались, и несчастную жертву оставляли наедине с косматым пустынником. Бедный гость, с оборванной полою и до крови оцарапанный, скоро отыскивал безопасный угол, но принуждён был иногда целых три часа стоять прижавшись к стене и видеть, как разъярённый зверь в двух шагах от него ревел, прыгал, становился на дыбы, рвался и силился до него дотянуться. Таковы были благородные увеселения русского барина!»

«Шутка» эта не удалась для смельчака Дубровского, – он, поступивший в господский дом как француз-гувернёр Дефорж, принял молниеносное и спасительное для чести дворянина решение: «Несколько дней спустя после приезда учителя, Троекуров вспомнил о нем и вознамерился угостить его в медвежьей комнате: для сего, призвав его однажды утром, повел он его с собою тёмными коридорами; вдруг боковая дверь отворилась, двое слуг вталкивают в неё француза и запирают её на ключ. Опомнившись, учитель увидел привязанного медведя, зверь начал фыркать, издали обнюхивая своего гостя, и вдруг, поднявшись на задние лапы, пошёл на него… Француз не смутился, не побежал и ждал нападения. Медведь приближился, Дефорж вынул из кармана маленький пистолет, вложил его в ухо голодному зверю и выстрелил. Медведь повалился».

Взбешённый поначалу Троекуров учинил было допрос с пристрастием, дескать, «кто предварил Дефоржа о шутке, для него предуготовленной»? Но благодаря Маше, переведшей «французу» отцовские вопросы, уверился, что Дефорж «не слыхивал о медведе», но всегда держит при себе пистолеты, дабы достойно ответить за обиду, ему причинённую, и за кою, он, по своему званью, не может «требовать удовлетворения».

С бедного мишки, по приказу барина Кирила Петровича, была тотчас снята шкура. А избавивший «хозяина русского леса» от неподобающей жизни в неволе храбрец-«гувернёр» удостоился барской похвалы.

Дубровский убивает медведя. Литография. Художник П. П. Щеглов. 1887 г.

Происшествие это, как известно, послужило началом трогательного любовного романа. Героиня Мария Кирилловна изумлена мужеством и хладнокровием «француза-учителя»: «она видела мёртвого медведя и Дефоржа, спокойно стоящего над ним и спокойно с нею разговаривающего».

Так что медведю, столь горько поплатившемуся за «забаву» жестокосердного своего хозяина, определено было сыграть особую роль в знаменитом «разбойничьем романе», – роль косматого «любовного катализатора»!

Верно, в те времена держать в усадьбах медведей для потехи гостей почиталось хорошим тоном для русских бар, да и признаком их безбедной жизни. К слову, Александр Сергеевич, как-то наставляя брата Лёвушку, иронизировал по сему поводу: «Когда пошлёшь стихи мои Вяземскому, напиши ему, чтоб он никому не давал, потому что эдак меня опять обокрадут – у меня нет родительской деревни с соловьями и с медведями».

Удивительным образом перекликаются участь сражённого пулей Дубровского «троекуровского» мишки и грустный удел принявшей смерть от мужицкой рогатины сказочной медведицы!

Пожалуй, самая трагическая из пушкинских сказок – «Сказка о медведихе», – без слёз не прочтёшь. Правда, поэт так её не именовал, а название это появилось много позже, – в издании Павла Анненкова 1855 года. До сих пор нет ответа, – завершил ли Пушкин ту литературную сказку, или оставил нам разгадывать её глубинный смысл и глубинную боль?!

А начинается сказка с умилительной, почти идиллической картинки, – точно добрая мать семейства выводит детушек в свет бурая медведица:

Словно бы ниоткуда в сей мир спокойствия и семейной гармонии вторгается злыдень-мужик с рогатиной. Бесстрашно встаёт на защиту своих испуганных детушек матушка-медведица:

Убил мужик медведицу, и это уже – большой грех! Ведь издавна на Руси медведь был в чести, он – своего рода тотемный зверь. Известны древние поверья: косматый мишка чуть ли не далёкий пра-пра-предок человека. Умом, хитростью и силушкой не обделён, да и ходить-то он может на задних лапах, почти по-людски.

Медведица. Художник А. А. Рылов. Начало XX в.

Русичи почитали медведя защитником домашнего очага, неким сильным семейным оберегом, – посему и запрет был в те старозаветные времена на поедание медвежатины. И тем не менее хаживали на медведя с рогатиной, что ещё со времён Владимира Мономаха почиталось особым удальством! Да и в своём «Поучении», повествуя о ратных походах, не забывает великий князь поведать детям об опасностях, что подстерегают на охоте: «Два тура метали меня рогами вместе с конём, олень меня один бодал, а из двух лосей один ногами топтал, другой рогами бодал. Вепрь у меня на бедре меч оторвал, медведь мне у колена потник укусил, лютый зверь вскочил ко мне на бедра и коня со мною опрокинул, и Бог сохранил меня невредимым».

Наставляет великий князь Владимир Всеволодович любимых сыновей: «Прочитав эту грамотку, потщитесь делать всякие добрые дела, славя Бога со святыми Его. Смерти, дети, не бойтесь, ни войны, ни зверя, дело исполняйте мужское, как вам Бог пошлёт».

Идти один на один на медведя – это ли не мужское дело, это ли не молодечество?! Не вдруг и Пушкин вложил в уста своему герою Кириле Петровичу самонадеянную фразу: «На первый случай отряжу человек двадцать, так они и очистят воровскую рощу; народ не трусливый, каждый в одиночку на медведя ходит, от разбойников не попятятся».

Отдых великого князя Владимира Мономаха после охоты. Художник В. М. Васнецов. 1895 г.

Случалось, и косматый зверь одолевал незадачливого охотника, всё бывало… Тревожится и дочь мельника в «Русалке» о возлюбленном князе:

Поговаривали встарь, – о человеке ли, о бурёнке ли, – что «медведь задрал». Право, нет равного Владимиру Далю и его гениальному творению «Толковому словарю…»: «Медведь (ведмедь), т. е. медолюб. Этому дано много бранных и почётных кличек: бирюк, лапистый, лесник, раменский, урманный, ломака, ломыга, костоправ, Михайло Иваныч, Топтыгин, косолапый, куцый, куцык, косматый, космач, мохнатый, мохнач, лешак, леший, лесной чёрт, чёрная немочь, мишка, мишук, Потапыч, сергацкий барин, лесной архимандрит, сморгонский студент…»

Владимир Даль приводит одно необычное название медведя – «сергацкий барин». Почему так?

К названию сему причастен старинный город Нижегородской губернии – Сергач, славный тем, что его жители с дрессированными медведями ходили по всей России и что обучение всяким потехам мишек издавна считалось одним из сергачских промыслов. Медведей в окрестностях Сергача водилось великое множество, ещё и потому, что здешние леса богаты были малинниками, а уж, известно, сколь большие охотники до малины лакомки-мишки! На городском флаге – вставший на задние лапы медведь, а в передних же у него – «сергацкие лапти», коими также славился Сергач. Да и на гербе городка тоже не обошлось без косолапого: «В верхнем поле нижегородский герб, в нижнем – чёрный медведь в золотом поле…»

Любопытно, в романе «На горах» его автор Мельников-Печерский повествует, как в Сергаче, на Базарной площади, в военном 1812-м проходил смотр «медвежьих полков», обученных для борьбы с войсками Наполеона!

Пушкин дважды побывал в Сергаче, и оба его приезда выпали на осень 1830 года. Приезжал по делам неотложной важности: надобно было срочно оформить право на владение частью сельца Кистенёва, что выделил ему перед женитьбой отец Сергей Львович. Ведь свадьба поэта с прекрасной Натали Гончаровой была не за горами…

Известно, что 16 сентября Пушкин расписывался в Сергачском уездном суде на требуемых бумагах, дабы получить право на владение частью родового сельца. Второй приезд поэта в Сергач пришёлся уже на 4 октября. Случайно то или нет, но тем же числом датирована и вольная, что мыслил Пушкин даровать Ольге Калашниковой. Возможно, та поездка нужна была, чтобы «по всей форме» составить вольную для деревенской красавицы, являвшейся, по сути, крепостной матери поэта. Посему нужно было заручиться и разрешением самой Надежды Осиповны.

Останавливался тогда поэт в дворянской усадьбе дальних родичей Приклонских, – по рассказам старожилов, друзья Пушкина в один из его приездов в Сергач и показали гостю, в числе местных диковинок, учёного медведя. Возможно, те впечатления отразились на страницах «Дубровского», а совпадений в романе немало, – удивительно перекликаются названия деревеньки Кистенёвки, владения Дубровских, и сельца Пушкиных Кистенёва. Да и медведь, сражённый «французом» Дефоржем, вероятно, имел своим «прототипом» самого настоящего сергацкого мишку!

Герб белорусского города Сморгонь.

Ну а «медвежий промысел» существовал в здешнем краю вплоть до начала двадцатого века…

Замечу, Даль приводит и другое редкостное название косолапого – «сморгонский студент». Не обойтись здесь, пожалуй, без исторического экскурса. Бытовала в белорусском городе Сморгонь школа дрессировки медведей, в шутку прозванная «Сморгонской медвежьей академией». Основали её в XVII веке Радзивиллы, представители богатейшего и влиятельного семейства в Великом княжестве Литовском. А достигла необычная школа своего расцвета при Кароле Станиславе Радзивилле по прозвищу Пане Коханку, владельце Сморгони во второй половине века восемнадцатого. «Ректором» той «медвежьей академии» определил ясновельможный пан «цыганского барона» Яна Мартинкевича, а тот в свою очередь набрал штат «учителей» из своих же соплеменников.

Известны записки французского монаха-иезуита Филиппа Авриля, побывавшего в тех краях на исходе XVII столетия: «Мне показали также академию, где дрессируют медведей, предназначенных для вождения из города в город по всей Европе. Поселение, в котором они учатся этим известным упражнениям, чтобы потом показывать их с такой ловкостью и даже смышлёностью, называется Сморгонью…»

Чуть позже другой свидетель, бывший в Сморгони в 1708 году со свитой шведского короля Карла XII, оставил свою запись: «Что касается этого города, то он довольно известен тем, что все медведи, которые танцуют и скитаются по свету, имеют тут свою высшую школу и настоящий приют…»

Памятник «Медвежьей академии» в белорусской Сморгони. Фотография Л. А. Черкашиной. 2014 г. Публикуется впервые.

Вторит ему и другой соотечественник, некий солдат-швед: «Здесь в Сморгони дрессировали медведей для публичного показа. Говорят, что все скоморохи-поводыри медведей, с которыми они путешествуют по миру, имеют в Сморгони свою Высшую Школу (Högskola), поэтому это местечко для них “земля обетованная”».

Для дрессировки отбирали лишь молодых самцов (а доставляли медвежат из окрестных пущ мужики-медвежатники, ходившие к берлогам с рогатиной), сам «курс обучения» в «академии» длился порядка шести лет, и был весьма жесток. Медвежат загоняли в клетку, а её металлическое дно нагревали на огне. Обутые в лапти медвежата от жара поднимались на задние лапы и начинали переминаться, будто танцевать. В это время «учитель» ударял в бубен. Изуверские те «уроки» давались ежедневно в течение месяца или двух. Затем маленьких бедолаг выпускали из клетки, но как только бил бубен, при первых его ударах медвежата вскакивали на задние лапы и начинали «танцевать». Учили мишек также кланяться публике и бороться для её потехи. Да и прочим затейливым трюкам, как то: представить пьяницу, урядника или кокетку, обучались косматые «студенты». Ещё в двадцатом веке, вплоть до тридцатых годов, в Беларуси цыгана, бродившего по селам с дрессированным медведем, звали «сморгонским учителем с учеником». По-белорусски это звучало так: «смаргонскі вучыце́ль з вучнем». Так что тот очень давний цыганский медвежий промысел ведом был поэту!

Вновь откроем пушкинских «Цыган»:

Так напутствует гостя Алеко старый цыган, отец красавицы Земфиры. Герой поэмы, подверженный совсем иным желаниям и страстям, внял всё же цыганскому совету:

Ну а Земфира сбирает плату с любопытствующих. Необычайно ярко дана картинка представления косолапого «ученика» пред боязливыми сельчанами!

Если «цыганский мишка» и назван Пушкиным беглецом «родной берлоги», то уж точно пристал «косматый гость» к табору не по собственной воле, – по злой людской прихоти обречён косолапый на мучения.

И в повести «Барышня-крестьянка» промелькнёт словцо о цепном косолапом. Так, ненароком встретились в лесных угодьях соседи, давно и непримиримо враждовавшие меж собой: Григорий Иванович Муромский и Иван Петрович Берестов: «Если б Григорий Иванович мог предвидеть эту встречу, то конечно б он поворотил в сторону; но он наехал на Берестова вовсе неожиданно и вдруг очутился от него в расстоянии пистолетного выстрела. Делать было нечего. Муромский, как образованный европеец, подъехал к своему противнику и учтиво его приветствовал. Берестов отвечал с таким же усердием, с каковым цепной медведь кланяется господам по приказанию своего вожатого».

«Цыганский» мишка в таборе. Рисунок Пушкина.

А сколько пословиц и метких замечаний о косолапых, знаемых и Пушкиным, собрано его приятелем Далем! Вот лишь часть из них: «Силён медведь, да в болоте лежит. Не дал Бог медведю волчьей смелости, а волку медвежьей силы! Хозяин в дому, что медведь в бору; хозяюшка в дому, что оладья в меду. Богатый силён, что медведь. Хозяин в дому, что медведь в бору: что как хочет, так ворочат. Медведь по корове съедает, да голоден бывает; кура по зерну клюет, да сыта живёт. Не прав медведь, что корову съел, не права корова, что в лес зашла. И космато, да не медведь. Тот же медведь, да в другой шерсти. Счастлив медведь, что не попался стрелку, и стрелок счастлив, что не попался медведю. <..> Медведица, мечка, кличка ей обычно Матрёна, Аксинья, медвежья самка, матка… мечка с медвежатами матуха. А при ней обычно пестун, прошлогодний ея медвежонок…»

И как вновь не вспомнить печальную пушкинскую сказку, во сколько же рублей оценил мужик убитую им мать-медведицу и жизни медвежат-несмышлёнышей, обречённых на незавидную участь:

Завершается сказочная история тем, что к безутешному вдовцу-медведю разделить его горе сбегаются лесные жители, – в разных людских обличьях, но не равные, как и в мирской жизни, по-своему «статусу», – будто в некоем фантастическом зверином карнавале:

Сказка, начатая чудотворной Болдинской осенью, то ли обрывается, то ли заканчивается… И хоть не секрет, что «сказка ложь, да в ней намёк», но вот урок, данный Пушкиным в «Сказке о медведихе», не только для добрых молодцев!

Дрессированный косолапый. Рисунок Пушкина.