Фантастический «ворон в голубой ливрее» поначалу «вспорхнул» было в сон Татьяны Лариной, и быть может, в отличие от прочих чудищ, явившихся ей, он самый светский (в ливрее!) и самый безобидный.

Однако в беловом варианте того страшного пророческого сна героини ворон незаметно исчезает.

Как тщательно и придирчиво отбирал Пушкин сей сонм чудищ! Уцелели в черновиках пятой главы «Онегина» иные чудные твари, вся та ужасная «шайка домовых»:

Безжалостно отвергнут и новый вариант:

Не осталось «в живых» и этих фантастических существ:

Но отчего и ворона, и крысу, и ежа Пушкин мыслил обрядить в ливрею, особого фасона и покроя одежду, изукрашенную аксельбантами, галунами, а подчас и фамильным гербом хозяина, предназначенную лишь для лакеев, кучеров, швейцаров? Ответ один, – да ведь хозяином всей той нечисти был сам Евгений! Кроме того, ливрея для слуг шилась в геральдических цветах владетельного господина, оттого и цвет её так настойчиво пытался подобрать Пушкин.

И всё-таки, почему бедная Таня, по замыслу творца романа, обречена была увидеть во сне ворона, эту чёрную птицу в людском облачении?!

Сам по себе ворон уже предвестник несчастья, он будто некий посредник между миром живых и миром мёртвых, а в мифологических преданиях сопряжён и с подземным миром, с небом и солнцем. Но всегда предвещает раздоры и войны, может оттого, что вороны (как-никак, а они падальщики) прилетают к полям, усеянным телами павших ратников. Оттого-то и почитались хищные птицы то как символ воинской доблести, то как – героической смерти.

Но более известны другие стихи о воронье – «Шотландская песня». Считается, что это переложенная Пушкиным баллада шотландца-чародея Вальтера Скотта. Да и поэт первоначально именовал свою песню иначе: «Два ворона». Под этим названием и явилась она взору благосклонных читателей «Северных цветов на 1829 год».

Не судьба была воочию увидеть Пушкину ни «суровые красоты шотландской природы», ни «скалы дикие Шотландии печальной». Мечта так и осталась мечтой. Но неведомая страна манила воображение, чему свидетельством запись в дневнике Александра Ивановича Тургенева: «Пушкину обещал о Шотландии». Давний друг обещание сдержал – передал поэту описание своего путешествия из Лондона в Абботсфорд, имение Вальтера Скотта, где ему посчастливилось провести в гостях у романиста три незабываемых дня. Каких-либо записей о том в посмертных бумагах поэта найдено не было, – таинственным образом они исчезли. Но названия «Шотландия» и «шотландский», соединённые с таинственными берегами, где в старозаветные времена бродил легендарный бард кельтов Оссиан и к которым так стремился Пушкин, сохранились в его рукописях. И коль границы Российской империи были наглухо захлопнуты для Александра Сергеевича, то открытым оставался мир поэтический… А «Шотландской песне» о хищном воронье, увы, суждено было стать пророческой и для самого Пушкина.

…Ворон, птица весьма осторожная, легко узнаваем по характерному гортанному карканью – «крух» или «ток». Перед тем как взлететь, делает он несколько прыжков по земле. Да и сам полёт имеет свои особенности: ворон может исполнять в небе маневры, схожие с фигурами высшего пилотажа. Но и самое удивительное, – птица, по мнению учёных, наделена высоким интеллектом среди живых существ. Да и в своём сообществе пернатых умеет обрести нужные для выживания связи, – со времён Древнего Рима жива пословица: «Ворон ворону глаз не выклюет» (Cornix cornici nunquam confodit oculum. – лат.).

Но, пожалуй, нигде с такой любовью и… надеждой не взирают на чёрных воронов, как в столице Британского королевства. Именно они стерегут покой лондонского Тауэра, да и всей Великобритании, потому как уж давным-давно, со времён короля Карла II, правившего в XVII веке, считается, что как только исчезнет последний ворон, рухнет сам Тауэр, и падёт монархия, а вместе с ней и вся Британия. Посему служители исторической королевской крепости холят и лелеют своих крылатых «защитников». У каждого из тауэрских воронов есть своё имя, есть и родословная. А чтобы вороны вдруг не покинули свою лондонскую «резиденцию», время от времени им подрезают маховые перья на правом крыле. И большие чёрные птицы, кося круглым глазом, по-хозяйски вышагивают по зелёным лужайкам Тауэра под присмотром колоритных служителей-«бифитеров».

Вороны на лужайке в Тауэре, хранители Британской империи.

Приметы, связанные с вороном, всегда ведут к беде: коль увидишь его во время сева – к неурожаю, а заметишь двух воронов в воздухе – быть войне. Ещё мудрый Плутарх указывал, что именно чёрный ворон предзнаменовал трагическую смерть великого оратора Цицерона. Да и в русских заговорах чёрный ворон почитался вестником гибели, правда, подчас роковой посланник мог силой волшебства воскресить несчастного живой водой.

Вот и старик-отец из пушкинской «Русалки», лишившийся рассудка из-за обрушившихся на него горестей, мнит себя сей зловещей птицей, «здешним вороном», сам будто становясь провозвестником грядущих бед:

Но уж не старик-мельник обращён в ворона волею поэта, но его… прадед чернокожий арап Ганнибал. Этот незаконченный набросок «Как жениться задумал царский арап», схожий по строю с напевной русской песней, написан в Михайловском, когда собирал Пушкин для будущего романа «Арап Петра Великого» семейные предания:

События, предшествующие той несчастливой свадьбе, разворачивались стремительно. Возвратясь в Петербург в конце 1730 года, Абрам Петрович знакомится с дочерью капитана галерного флота Андрея Диопера – красавицей-гречанкой Евдокией – и вскоре просит её руки. Но сердце Евдокии не свободно: она влюблена во флотского поручика Кайсарова. И за Абрама Ганнибала замуж не собиралась, – «понеже, как говорила она, арап и не нашей породы». Отец посчитал это женским капризом и настоял-таки на венчании с царским арапом. «А жених хоть и черен, да роду непростого», – верно, так убеждал он своенравную дочь. Своенравная Евдокия сумела по-женски отомстить ненавистному чернокожему жениху: накануне свадьбы отдалась любимому поручику…

Петр Первый встречает своего крестника Абрама Ганнибала. Старинная гравюра.

Вскоре же, в феврале 1731-го, в ещё строившейся церкви Святых Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы, Абрам Ганнибал венчался с красавицей Евдокией. Ровно за сто лет до свадьбы Александра Пушкина с Наталией Гончаровой!

…Спустя месяц после венчания инженер-капитан Абрам Ганнибал со своей «белой лебедушкой» покинул Петербург и отбыл в Пернов (ныне эстонский город Пярну), где ему вменялось в обязанность обучать учеников черчению и математике. Жизнь молодой четы, однако, сразу же не заладилась. «В семейственной жизни прадед мой Ганнибал так же был несчастлив, как и прадед мой Пушкин, – полагал поэт. – Первая жена его, красавица, родом гречанка, родила ему белую дочь. Он с нею развёлся и принудил её постричься в Тихвинском монастыре, а дочь её Поликсену оставил при себе, дал ей тщательное воспитание, богатое приданое, но никогда не пускал её себе на глаза».

По поводу той «белой дочери», её имени (звалась ли она Агриппиной?) да и самого происхождения девочки – много неясного. Правда же в том, что Евдокия вышла замуж по принуждению, мужа не любила и супружеской верностью не отличалась. Ганнибал пытался по-своему «образумить» жену: держал ее под караулом, не останавливался и перед жестокими наказаниями. Одна из комнат семейного жилища обращена была в пыточную: в кольца, ввернутые в стену, продевали руки несчастной жены, и она повисала в воздухе. Плети и розги свистели в воздухе, заглушая крики бедной Евдокии. В деле есть свидетельства, что чернокожий муж «бил и мучил несчастную смертными побоями необычно», «грозил её, Евдокию, убить», если не признается та в злонамеренных кознях.

Вот уж, поистине, заклевал чёрный ворон белую лебёдушку!

Судьба бедной Евдокии Андреевны плачевна. В течение пяти лет до решения суда Евдокии, арестантке Госпитального двора, где томились узники, пришлось влачить самое жалкое существование. Муж на пропитание денег не давал, и только милостыня добрых людей спасала её от голодной смерти. Семейная драма, несмотря на полный разрыв супружеских отношений, тянулась мучительно долго. Дело о разводе, положительно для Ганнибала, решилось лишь в 1753 году: жену Евдокию признали виновной и сослали в Староладожский монастырь «в труды монастырские вечно».

Так что, зная всю ту трагическую фамильную историю, Пушкин и отождествил неведомого им темнокожего прадеда, «царского арапа», с чёрным вороном!

Не только в стихах, но и в прозе не забыта поэтом эта загадочная полумифическая птица: вран, или ворон, для него – тёмный «символ казни». А вспоминает о том Александр Сергеевич в дни своего памятного «Путешествия в Арзрум» в 1829-м: «Я вышел из палатки на свежий утренний воздух. Солнце всходило. На ясном небе белела снеговая, двуглавая гора. “Что за гора? ” – спросил я, потягиваясь, и услышал в ответ: “Это Арарат”. Как сильно действие звуков! Жадно глядел я на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к её вершине с надеждой обновления и жизни, – и врана и голубицу излетающих, символы казни и примирения…»

Как не вспомнить и калмыцкую сказку, что по дороге в Белогорскую крепость сказывает Пугачёв жаждущему спасти свою милую невесту Петру Гринёву?

«– Слушай, – сказал Пугачев с каким-то диким вдохновением. – Расскажу тебе сказку, которую в ребячестве мне рассказывала старая калмычка. Однажды орёл спрашивал у ворона: скажи, ворон-птица, отчего живешь ты на белом свете триста лет, а я всего-навсего только тридцать три года? – Оттого, батюшка, отвечал ему ворон, что ты пьёшь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной. Орёл подумал: давай попробуем и мы питаться тем же. Хорошо. Полетели орёл да ворон. Вот завидели палую лошадь; спустились и сели. Ворон стал клевать да похваливать. Орёл клюнул раз, клюнул другой, махнул крылом и сказал ворону: нет, брат ворон; чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что Бог даст! – Какова калмыцкая сказка?

– Затейлива, – отвечал я ему. – Но жить убийством и разбоем значит по мне клевать мертвечину».

Сказка та и в самом деле затейлива! Да, один из её «героев» – ворон-падальщик, он же и «долгожитель». Но Пугачёву-то по сердцу орёл, питавшийся, как и он, разбойник Емелька, живой человечьей кровью! Где и когда слышал ту притчу сам Пушкин (по одной из версий, поэт записал сказку во время поездки по следам Пугачёва, а сказывала её будто в тамошнем краю оренбургская казачка Агриппина Невзорова, крещёная калмычка), или же сказка о вороне и орле явилась под его гениальным пером, сразу определив для каждого из героев «Капитанской дочки» и жизненное кредо, и судьбу? В любом случае, без той калмыцкой сказки образ «милостивого душегубца» Емельяна Пугачева потускнел бы.

Не случайно и Пушкин посчитал за нужное привести в своей «Истории Пугачёва» допрос, что чинил граф Пётр Иванович Панин пленённому им бунтовщику: «– Кто ты таков? – спросил он у самозванца. – Емельян Иванов Пугачёв, – отвечал тот. – Как же смел ты, вор, назваться государем? – продолжал Панин. – Я не ворон (возразил Пугачёв, играя словами и изъясняясь, по своему обыкновению, иносказательно), я воронёнок, а ворон-то ещё летает».

Пушкин поясняет ту дерзкую присказку самозванца так: «Надобно знать, что яицкие бунтовщики, в опровержение общей молвы, распустили слух, что между ими действительно находился некто Пугачёв, но что он с государем Петром III, ими предводительствующим, ничего общего не имеет. Панин, заметя, что дерзость Пугачёва поразила народ, столпившийся около двора, ударил самозванца по лицу до крови и вырвал у него клок бороды. Пугачёв стал на колени и просил помилования. Он посажен был под крепкий караул, скованный по рукам и по ногам, с железным обручем около поясницы на цепи, привинченной к стене».

Ну а за усмирение кровавого пугачёвского бунта, за поимку «чёрного ворона», граф Панин, генерал-аншеф и сенатор, награждён по-царски: ему дарованы алмазные знаки к ордену Андрея Первозванного, золотая шпага с бриллиантами и шестьдесят тысяч рублей «на поправление экономии», – не поскупилась Екатерина II в своих монарших милостях.

С вороном, несущим беды Руси, уподобляет Пушкин и самозванца Гришку Отрепьева в «Борисе Годунове». Вот царь, получив недобрую весть, наставляет Шуйского:

Ведь именно «ворон» Лжедмитрий грозится «прилететь» на Москву из шляхетского Кракова, и о той скорой опасности извещает Годунова князь Василий Шуйский:

К слову, поляки весьма «жаловали» воронов, украшая хищными и мудрыми птицами свои родовые гербы. Весьма вероятно, что Пушкину довелось видеть герб приятеля Соболевского: на лазурном поле щита – золотой крест, на нём – чёрный ворон с полураскрытыми крыльями, будто готовый взмыть, и с золотым перстнем в клюве. Этот шляхетский фамильный герб, именуемый «Слеповрон», красовался в виде экслибриса на книгах из личной библиотеки Соболевского. Помня о дружеских отношениях поэта с Сергеем Александровичем, и то, что он подолгу живал в московском доме приятеля, и то, что пользовался его богатым книжным собранием.

Герб рода Соболевских с чёрным вороном, держащим в клюве золотое кольцо.

Зато другой герб, герб эльзасского городка Сульц, куда после смертоносной дуэли отправился барон Жорж Дантес-Геккерен вместе с молодой супругой Катрин, в девичестве Екатериной Гончаровой, что была так ласково принята в петербургском доме поэта, видеть, по счастью, Пушкину не довелось…

Как ни странно, но геральдический герб Сульца заставил бы содрогнуться многих русских путешественников, – в окоёмах белого креста, красно-кровавых, «расселась» четвёрка воронов, будто жаждущих кровавой добычи. Целая чёрная стая! Ведь с вороном прочно связано поверье: чёрная птица приносит сглаз, предвещает несчастье, близкую смерть, хотя геральдисты подчас именуют ворона символом предусмотрительности и долголетия. Однако ещё в средневековой Европе чёрному ворону отводилась зловещая роль, – мрачного атрибута смерти и войны.

Герб французского города Сульца.

Чёрное вороньё, как некое мистическое предвестие беды! Правда, «достойный» герб для города, кровно соединённого с убийцей русского гения.