Давным-давно десятилетняя Таша Гончарова записала в своей ученической тетрадке: «Просодия учит стопосложению и механическому составу стихов…» И далее в своём сочинении размышляет о том, чем различаются между собой ямб и хорей, дактиль и анапест и в чём особенность пиррихия.

Букет роз. Художница Наталья Гончарова, тёзка и дальняя родственница Натали. Начало XX в.

Рассуждает «о стихе дактило-хореическом» и «анапесто-ямбическом», о рифмах, кои «разделяются на мужские и женские, на богатые и полубогатые», и о том, как «сочетание мужских стихов с женскими производит красоту в стихотворстве».

Приводит в пример неровные стихи, которыми «по большей части пишутся басни и сказки»:

И как неожиданно сбылись те строки, что когда-то девочка Таша Гончарова записала в ученическую тетрадку. Теперь в этих безыскусных строках старой басни чудится некое предчувствие беды… Суть басни проста и гениальна: никогда истинному певцу не ужиться с крикливым вороньим хором.

Это последняя строка. Перевёрнута страница, тетрадь закончилась. А чуть ранее, вот оно, двустишие:

Нет, поистине, в двадцать первом столетии, когда о судьбе Наталии Гончаровой столь много известно, её ученические записи несут скрытый сокровенный и провидческий смысл. Что ж, «бывают странные сближения».

…Но кто автор той трагической басни, что запала в душу будущей избраннице великого поэта? Оказалось, сам Николай Михайлович Карамзин, славный русский писатель и историк! Год рождения басни «Соловей, галки и вороны» – 1793-й, а спустя три года увидела она свет на страницах первого русского альманаха «Аониды».

Розы Бахчисарая. Фотография Л. А. Черкашиной. 2000 г.

Отдал поэтическую дань влюблённому в «деву-розу» певцу-соловью и Александр Сергеевич:

В иных стихах «персидская сладость» и восточная витиеватость как-то сами собой исчезают, заглушаемые тревогой и страстями:

Но ещё ранее немолчные струи Бахчисарая навеяли поэту те волшебные мелодичные строки:

Почти в то самое время, когда слагались эти строфы, подросток Таша Гончарова старательно переписывает в ученическую тетрадку ту самую басню о Соловье, наделённую неким провидческим смыслом.

Соловей – птица особая, слушать соловьиное пение – уже величайшее наслаждение, и не дай бог лишиться разума, сойти с ума:

К слову, и самого поэта современники будут величать Соловьём. Свидетельством тому строки Гнедича, вдохновлённого «волшебством… песнопений», обращённые к Пушкину:

А далее шли и вовсе возвышенные сравнения! Какое счастье, что Пушкину удалось услышать их при жизни!

Недаром и сам поэт «окрестил» соловья как царя «лесных певцов»!

Другой яркий тому пример. Петербургский адрес, – «на Фурштатской, в доме Алымова», где молодая чета Пушкиных поселилась вскоре после свадьбы, – помнился Натали необычным подарком – поэтическим подношением от графа Дмитрия Ивановича Хвостова, стихотворные опусы коего не раз вызывали усмешку её мужа. Правда, не только одного Пушкина. «Вошло в обыкновение, чтобы все молодые писатели об него оттачивали перо своё», – не без иронии заметил современник об опусах графа-стихотворца. Стихотворение «Соловей в Таврическом саду» сопровождалось любезным посланием графа Хвостова: «Свидетельствуя почтение приятелю-современнику, знаменитому поэту Александру Сергеевичу Пушкину, посылаю ему песенку моего сочинения на музыку положенную, и прошу в знак дружбы ко мне доставить оную вашей Наталье Николаевне».

«Жена моя искренно благодарит Вас за прелестный и неожиданный подарок», – спешит с ответом Пушкин, обещая на днях «явиться с женою на поклонение к нашему славному и любезному патриарху».

Ну а граф Хвостов, польщённый благосклонным отзывом Александра Сергеевича, не преминул сделать запись, что «музыка на сей голос и со словами помещена в Музыкальном журнале г. Добри». Однако разыскать ноты славной песенки, что некогда порадовала Натали (а быть может, молодая красавица и напевала её), пока так никому и не удалось.

Но много ранее, в тетрадке по русской грамматике прилежной ученицы Наташи Гончаровой, словно вспыхнет нежданная строка: «На тебе рука моя!»

Будто бы всё ведомо было ей уже тогда, в ранних летах! Да, судьба распорядится именно так – Пушкин будет просить руки Натали и получит, хоть и не сразу, согласие.

«Женат – или почти. Всё, что бы ты мог сказать мне в пользу холостой жизни и противу женитьбы, всё уже мною передумано. Я хладнокровно взвесил выгоды и невыгоды состояния, мною избираемого. Молодость моя прошла шумно и бесплодно. До сих пор я жил иначе как обыкновенно живут. Счастья мне не было… Мне за 30 лет. В тридцать лет люди обыкновенно женятся – я поступаю как люди и, вероятно, не буду в том раскаиваться. К тому же я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей…»

Счастливо уцелевшие в письме к приятелю раздумья Пушкина-жениха пред важнейшим событием в жизни – великим таинством венчания. И в том откровении, почти исповедальном, упомянуты розы, и, верно, не случайно. Как символ супружеского счастья, такого близкого, и столь, казалось, недостижимого для поэта…

Весьма разговорный «язык цветов» в пушкинскую эпоху приписывал розе «право» изъяснения в любви. Но сколько имелось при сём тончайших «грамматических правил»! Роза дамасская с бледно-розовыми лепестками (старая садовая роза, «уроженка» Ближнего Востока) означала застенчивую любовь; роза белая – любовь тихую, затаённую; жёлтая – непостоянство; алая – страстное влечение. На возможные оттенки чувств указывали и другие цветы, соединённые с розой в букете. Ну а шиповник, «дикая роза», почитался символом фатальной любви, потому то и зацвёл он волею поэта в том скорбном уголке, где нашёл последний свой приют несчастный Ленский:

Белая роза слыла символом чистоты и целомудрия Святой Девы Марии. Посему Богородицу поэтически нарекали то «Райской Розой», то «Розой без Шипов» либо «Розой Небес». По библейским сказаниям, архангел Гавриил сплёл для Девы Марии три венка: из белых роз – её чистую радость, из красных – её великие страдания, из жёлтых – вечную славу.

Язык цветов. Памятка для влюблённых. XIX в.

В раю, до грехопадения, цвели лишь белые розы без шипов. Явившаяся же на земле красная роза и шипы на ней почитались запечатлённым свидетельством Страстей Господних, а сам красный цвет – памятью о пролитой искупительной крови Иисуса Христа.

В Средневековье роза предстала в новом обличье: как знак почитания и любви рыцаря к Даме сердца. Однако для пушкинского «бедного рыцаря» вечным и недостижимым идеалом явилась сама Дева Мария, «святая Роза»:

На акварели кисти придворного живописца Владимира Гау Наталия Николаевна, вдова поэта, предстала в венчике из живых красных роз. Пушкину не дано было лицезреть милую свою Наташу в зрелых летах, как и видеть её тот поздний портрет, на коем она значится супругой командира лейб-гвардии Конного полка генерала Петра Ланского.

Портрет госпожи генеральши Ланской в юбилейном полковом альбоме пожелал видеть сам император Николай I. Что и было исполнено художником. На чудесной акварели она «явилась» в наряде, где его цвета, красный, белый и синий, символизируют цвета полковых мундиров лейб-гвардейцев.

Натали Ланская запечатлена в белом изысканном платье, с синей бархоткой, обрамляющей её точёную шею, отягощённою лишь крупной алмазной брошью (подарком самого императора!), а чуть склонённую изящную головку печальной красавицы венчает сплетённый из живых красных роз венок. Не тот ли божественный символ страдания, что архангел Гавриил преподнёс Святой Деве, избрала для себя и глубоко верующая Наталия Николаевна?!

Так уж случилось, что Наталию Гончарову-Пушкину, в чью жизнь причудливо вплелись и минуты высшего блаженства, и годы горчайших страданий, судьба наречёт «Неувядаемой розой» русской поэзии!

«Неувядаемая роза». Н. Н. Пушкина-Ланская. Художник В. Гау. Из альбома лейб-гвардии Конного полка. 1849 г.