Императрица Екатерина II продолжила «розовую забаву» царя Петра: её волею в Царском Селе, любимой летней резиденции (не зря императрица как-то обронила: «Моё любезное, моё прелестное Царское Село»), было разбито Розовое поле. Яркие, благоухающие кусты роз, доставленные из Голландии и Германии, Дании и Франции, будто спорили меж собой совершенством форм, расцветок и яркими насыщенными ароматами. На зиму нежных обитательниц северного розария садовники переносили в теплицы, вновь высаживая по весне кусты в петербургскую землю. История сохранила имя главного садовника розария – мастера-немца Иоганна Буша.

Не столь давно обретена старинная гравюра: на ней Екатерина Великая, уже в почтенных летах, царственно (хотя изображена императрица не в царском одеянии, а в капоре и домашнем платье) восседает в ротонде-беседке, возведённой «о тридцати двух мраморных колоннах», на любимом ею Розовом поле в окружении благоуханных цветов. Офорт снабжён надписью на французском: «Catherine Seconde Imperatrice de Toutes les Russies dans Son Hermitage de Zarskow Zelo» («Екатерина Вторая императрица всея Руси в своём Эрмитаже Царского Села»). Великолепная ротонда-беседка, увы, не уцелевшая доныне, как и само Розовое поле, удостоились звания «Последнего каприза Екатерины Великой».

Вот любопытный исторический анекдот, а быть может, и подлинный факт, преданный вниманию читателей «Живописного сборника» за 1858 год. На его страницах приведён рассказ пиита и драматурга Фридриха фон Клингера, числившегося в свите императрицы Екатерины II. Как-то гуляя по Царскосельскому парку, он в самом глухом его уголке натолкнулся на часового с ружьём. В полной тишине часовой в кивере мерил шаги возле розового куста близ беседки, окружённой перилами.

– Зачем тебя, братец, сюда поставили? – спросил его Клингер.

– Так было отдано в приказе, батюшка, – ответствовал солдат-часовой.

Тайна странного поста в столь уединённом уголке долго мучила пытливого пиита, пока императрица Мария Фёдоровна, супруга венценосного Павла I, не поведала любопытному собеседнику необычную историю.

…Однажды императрица Екатерина Великая, прогуливаясь в парке, приметила махровую (или как тогда называли – мшистую) прекрасную белую розу. Случилось то накануне некоего памятного дня юного Александра, – ему-то, своему любимцу, и пожелала августейшая бабушка преподнести сей драгоценный цветок. Но чтобы кто-нибудь ранее не осмелился сорвать избранную для подарка розу, Екатерина повелела установить у куста круглосуточный пост. Однако уж на следующий день императрица-бабушка запамятовала о своём же приказе, а сам пост – часовой у розы – так и остался. И даже, когда и роза уж отцвела, часовой всё ещё бдительно наблюдал за увядшим розовым кустом. Шли годы, менялись часовые у розового куста, и лишь при Николае I чудной пост был снят, вернее перенесён ближе к Орловским воротам.

…Видимо, те же розы, что цвели в Царскосельском саду, вдохновляли и придворных художников – царственные неувядаемые цветы «распустились» на фарфоровых сервизах и вазах, «взросли» на дворцовой мебели и живописных плафонах.

А сама августейшая любительница роз удостоилась именной розы – «Catherine II» («Екатерина II»). Увы, не при жизни самой великой императрицы… В начале 1820-х, уже при её венценосном внуке Александре I, француз Жан Лаффей вывел сей ароматный сорт, благоухающий только единожды в начале лета.

Но обратимся к дням лицейской юности поэта. Розовое поле в Екатерининском парке, обратившееся в царствование Александра I обширной зелёной лужайкой, отдано было на откуп резвым лицеистам. Здесь они вовсю предавались безудержному веселью: играли в «пятнашки», «горелки», «лапту», пробовали силы в молодецкой борьбе. Так луг между Башней-руиной и Большим Капризом, поражавший при Екатерине Великой своей царственной красой, стал любимым местом игр воспитанников лицея. И строки самого прославленного из них живое тому свидетельство:

После смерти Екатерины II взошедший на трон император Павел, не разделявший увлечения венценосной матушки, не жаловал и её любимое Царское Село. Летней резиденцией императорской семьи отныне суждено было стать Павловску, а великолепный Царскосельский парк потихоньку хирел, приходя в упадок, – без должного ухода тихо умирали и его розы…

Уже в ином веке кручинился о том Иннокентий Анненский:

И хоть Розовое поле хранило лишь память о чудесных цветах, однако в Царскосельском саду благоухали они как встарь:

Царскосельские розы у Пушкина поистине живые, – они «цветут и дышат». Вечный цветок при всей своей мимолётной хрупкости.

Слабое «дыханье роз» расслышано поэтом и в «Бахчисарайском фонтане», – немые свидетельницы былых людских страстей буйно цветут вкруг обветшалого ханского дворца:

И чуть позднее – славное подношение романтическому фонтану:

…В двадцатом столетии композитор и виолончелист Александр Кондратьевич Власов положил бессмертные стихи на музыку, обратив их в чудесный романс. А в самом Бахчисарае, по давней традиции, навеянной пушкинскими строками, две живые розы, белая и красная, в искрящихся брызгах фонтана, словно в каплях росы, возлежат на мраморном подножии древнего памятника любви и слёз.