Немного об историческом розарии.

Древние греки веровали, – белая роза явилась из морской пены, из коей вышла на кипрский брег Афродита, богиня любви. Олимпийских небожителей настолько подивил красотой неведомый прежде цветок, что был окроплен ими волшебным нектаром, и белая роза стала источать чудесный аромат. Но однажды во время пира шалун Амур опрокинул на цветок сосуд с ярким божественным нектаром, и роза обратилась алой.

Волшебный цветок, цветок любви, цветок забвения. Чарующее его действие сполна испытал и младой Ратмир, завлечённый в чертог прелестницами:

И в дивном аромате роз словно тонут для искателя похищенной Людмилы её «милые красы»… Вмиг забыты любовные томления:

С античных времен розу с лихвой наделяли философскими смыслами. Так розовый тугой бутон являл собой символ бесконечности, как некий круг, и в то же время – грустной быстротечности жизни. Чуть распустится чудный цветок, и вот уж лепестки его вянут, облетают. Как и мимолётная девичья краса, – оттого-то юную красавицу именовали «Девой-розой».

Да и у Пушкина в его маленькой трагедии «Пир во время чумы» читаем:

От греков почитание прекрасного цветка достойно переняли римляне. Перед боевым походом головы легионеров венчали венцами из роз, кои должны были одушевлять воинов пред грядущими битвами и вливать мужество в их сердца.

Исторический факт: римский полководец и консул Публий Корнелий Сципион Африканский, – тот, что в битве при Заме разгромил самого Ганнибала, – повелел воинам в день триумфа войти в Рим, держа пышные букеты из роз. И на щитах храбрецов красовались выбитые изображения розы, как символа воинской доблести.

Подражая грекам, римляне осыпали путь победителей лепестками роз, увенчивали их головы розовыми венками, поднимали в их честь кубки с вином из божественных цветов. А на пышных пиршествах римляне возлежали на подушках, набитых душистыми лепестками. Одно время, и тоже в Античности, – розу почитали символом… безмолвия. И посвящалась она богу молчания Гарпократу. Сей тайный чудесный знак служил подданым Нерона или Калигулы напоминанием о том, что молчание порой есть истинное золото! А ещё богатые жители Рима обожали плескаться в бассейнах, наполненных ароматной розовой водой.

Пышные римские пиры украшали тысячи роз, – на что, подобно их лепесткам, улетали миллионы сестерциев. Обычно пиршественная зала обустраивалась в той части дома, что примыкала к саду. В центре трапезной высился праздничный стол, окружённый триклиниями, ложами, на коих возлежали гости. С потолка же роскошно убранной залы сыпались на них, подобно дождевым каплям, нежные и благоуханные лепестки роз.

Но однажды, как свидетельствуют хроники, римский император Гелиогабал повелел осыпать своих гостей столь мощным потоком розовых лепестков, что многие из приглашённых на пир (а среди них были недруги императора!), то ли задохнулись, то ли захлебнулись под необычным цветочным «водопадом». Спустя столетия, в веке девятнадцатом, англичанин Лоуренс увековечил на своём полотне «Розы Гелиогабала» сей необычный трагический сюжет – смерть под нежнейшими лепестками роз на пиру, под безмятежные звуки кифар и тимпанов…

Но роза наделена и особой целительной силой: в «Илиаде», как повествует Гомер, Афродита умащивала розовым маслом тело сражённого Ахиллом Гектора, вождя троянцев.

Поэтесса Сапфо, или Сафо, жившая в древности на греческом острове Лесбос, первой нарекла розу «Королевой цветов». И без устали жрица любви и поэзии воспевала сей чудесный цветок:

Древнегреческий поэт Анакреон нарёк розу «радостью Афродиты и любимым цветком муз», посвятив ей свою самую проникновенную оду. На исходе века восемнадцатого князь Николай Львов переложил ту бессмертную оду на русский:

Юный поклонник Анакреона, лицеист Александр Пушкин, также почтил память мудреца, не забыв упомянуть о царственном цветке:

Роза, возведённая на пьедестал «Королевы цветов», священный символ богини любви, испокон веков почитаема пиитами. Вот и Александр Пушкин словно вступил в поэтический турнир с самим Анакреоном:

Три розы – «роза Пафосская», символ любви, соединённая с греческим Пафосом, что на острове в Эгейском море, на берег коего из морской пены вышла великая богиня Афродита; «роза Феосская» – символ поэзии лирической (происходит от названия древнего города Феоса или Теоса на западном берегу Малой Азии, родине Анакреона, древнегреческого певца любви, вина, автора вакхических гимнов и, пожалуй, самого знаменитого из них – гимна Розе); и третья роза, воспетая Пушкиным, – «Счастливая», – та, что удостоилась покоиться на груди утаённой возлюбленной поэта.

Кто она, та неведомая красавица Элиза, названная поэтом «моей»? Но ведь все чувства и думы Пушкина той далёкой «чудотворной» осенью, когда на бумажный лист легли эти строки, уносились лишь к красавице-невесте Натали…

Роза из альбома Елизаветы Ушаковой. Акварельный рисунок А. Афанасьева. 1820-е гг.

Именем другого великого эллина – Феокрита, создателя жанра идиллий, автора пастушеских пасторалей, названы «нежные розы»:

История четверостишия такова: вышел в свет поэтический сборник барона Дельвига, и Пушкин, задумав как-то по-особому поздравить старого лицейского друга, отправил ему эту «Загадку» вкупе с прессом для бумаг в виде загадочного сфинкса. Не забыв предварить своё поэтическое послание строкой: «При посылке бронзового сфинкса».

Пожалуй, самое раннее изображение розы сбереглось на минойской фреске славного своими мифами Кносского дворца, что на Крите: розовая ветвь соседствует с голубой птицей.

И вновь роза – в пушкинском посвящении собрату-поэту Николаю Гнедичу, знатоку Древней Греции:

Однако не Эллада почитается родиной прекрасного цветка, но Персия. Когда в средневековой Европе о розе ещё и не слыхивали, в садах Востока давным-давно цвели те удивительные цветы, и персидские поэты воспевали их красоту и восхитительный аромат, уподобляя недоступным красавицам. И один из них – славный Омар Хайям:

Да и сама роза по-персидски именуется «гюль» (в переводе – «прекрасный цветок»), а Персия величалась Гюлистаном, «садом благоуханных роз». Земной же сад почитали отражением небесного райского сада Эдем. Вновь откровения восточного мудреца Хайяма:

В России же редкостный цветок прижился лишь в шестнадцатом веке, – роза тотчас стала украшением царского двора. Дотоле русским людям знакома была лишь дикая роза, шиповник. При Алексее Михайловиче царица и дочери-царевны могли любоваться чудесными розами, что распускались в оранжереях подмосковного Измайлова. Верно, те диковинные, источающие нежный аромат цветы помнились и младшему царскому сыну Петру. В чреде многих государственных преобразований Пётр Великий отличился и на «цветочном поприще» – русский царь первым призвал в Петербург голландских садовников для разведения невиданных прежде дворцовых розариев.