Но, пожалуй, самыми яркими при царском дворе стали петергофские праздники в честь именинницы-императрицы (и в честь её символа – Белой розы!), что ежегодно давались в первый день июля.
Бывал на них и Александр Сергеевич. Встретить славного поэта в Петергофе июльским днём 1833 года посчастливилось Сергею Сухотину, в то время воспитаннику Школы гвардейских подпрапорщиков. В его памяти запечатлелась виденная им яркая картинка: «Государь с царской фамилией и придворными ехал в линейке и, увидев шедшего близ дороги Пушкина, закричал ему: “Bonjour, Pouchkine!” – “Bonjour, Sire!” – почтительно, но непринуждённо отвечал ему Пушкин».
Тот день следующего года Пушкин провёл на даче у Плетнёва, о чём ранее и сообщил своей Наташе: «Завтра Петергофский праздник, и я проведу его на даче у Плетнёва вдвоём. Будем пить твоё здоровье».
А вот на летнем празднике 1835 года Пушкин – уже вместе с женой. Другой очевидец, Василий Ленц, пианист и музыкальный критик, вспоминал: «Двор длинной вереницей линеек совершал процессию среди этого моря огней. На одном из этих диванов на колёсах я увидел Пушкина, смотревшего угрюмо». И молодой граф Владимир Соллогуб не поленился записать свои впечатления: «Пушкина я видел в мундире только однажды на петергофском празднике. Он ехал в придворной линейке, в придворной свите. Известная его несколько потёртая альмавива драпировалась по камер-юнкерскому мундиру с галунами. Из-под треугольной его шляпы лицо его казалось скорбным, суровым и бледным». Сам же граф и объясняет недовольство Александра Пушкина: «Его видели десятки тысяч народа не в славе первого народного поэта, а в разряде начинающих царедворцев». Да, было от чего впасть в уныние.
И мистики придворного кривлянья!..
Но все взоры мемуаристов прикованы лишь к поэту, и никто из них не упомянул о его прелестной супруге Натали Пушкиной. А ведь она ехала в том же придворном экипаже, что и её прославленный муж, и, надо полагать, сияла молодостью и красотой. Подтверждением чему письмо Надежды Осиповны дочери Ольге: «Натали, говорят, была очень хороша…»
Вечером того памятного дня Пушкин с красавицей-женой приглашён императорской четой – на пышный бал в Петергофском дворце. И более Александру Сергеевичу на торжествах в честь «Белой розы», – русской императрицы, – побывать не довелось.
Тот знаменательный летний день, однако (и много ранее!), вошёл в летопись жизни поэта и был особо памятен для него: первого июля 1826 года родился первенец Пушкина! Маленький Павел появился на свет в нижегородском Болдине, куда ввиду «непредвиденных обстоятельств» была отправлена «крепостная любовь» поэта Ольга Калашникова. Не судьба была младенцу носить лучезарную фамилию отца: в церковной метрической книге новорожденный записан сыном крестьянина Якова Иванова, служившего причетником.
В тот же день в Михайловском (о рождении сына-первенца Пушкин узнал позднее) на бумажный лист легли полушутливые строки:
Вот, Зина, вам совет: играйте,
Из роз весёлых заплетайте
Себе торжественный венец —
И впредь у нас не разрывайте
Ни мадригалов, ни сердец.
Поэтический совет обращён к Евпраксии Вульф, милой обитательнице соседнего Тригорского, в домашнем кругу именованной то Зиной, то Зизи. И ставшей одно время предметом грёз опального Пушкина – «кристаллом души». Однако юная Зизи отнюдь не слыла любительницей любовных славословий и, по свидетельству брата Алексея, «ненавидела мадригальные стихи и весьма мало отвечала на любезности своих собеседников». Чей мадригал, Пушкина или Языкова, удостоился тогда сей жалкой участи, и по сей день неведомо…
Розами либо их лепестками буквально усеяна поэтическая ткань «Евгения Онегина». И не только для красоты слога. Царственным цветам предназначены в поэме свои необычные роли. То, в знаменитой проповеди Евгения влюблённой Татьяне, они призваны оттенить сарказм главного героя:
Судите ж вы, какие розы
Нам заготовит Гименей…
То позволяют Пушкину тонко подшутить над читателем, приглашая его вместе посмеяться над модными рифмачами:
И вот уже трещат морозы
И серебрятся средь полей…
(Читатель ждёт уж рифмы розы;
На, вот возьми её скорей!)
Что ж, рифма «морозы-розы» будто так и просится в стихи. И как же её не взять?!
И дева в сумерки выходит на крыльцо:
Открыты шея, грудь, и вьюга ей в лицо!
Но бури севера не вредны русской розе.
Как жарко поцелуй пылает на морозе!
Как дева русская свежа в пыли снегов!
Осталось на страницах «Онегина» чувственное признание его гениального творца:
Нет, никогда средь пылких дней
Кипящей младости моей
Я не желал с таким мученьем
Лобзать уста младых Армид,
Иль розы пламенных ланит…
Безымянные «младые Армиды», воспетые поэтом, с горящими на щеках незримыми розами, тайными знаками любви. Удивительно, но много ранее и Сергей Львович Пушкин, отец поэта, оставил лирические строки, обращённые к некоей прелестнице:
Люблю я звук ея речей,
И кудри русыя, густыя,
Ресницы длинныя очей
И розы на щеках живыя.
Те розы, впрочем, как и стихи самого Сергея Львовича, давным-давно увяли…