Образ другой немецкой принцессы – Фредерики-Луизы-Шарлотты-Вильгельмины, дочери прусского короля Фридриха-Вильгельма III, сопряжён с этим благородным цветком, – символом её, будущей русской императрицы, станет белая роза.

Ещё в далёком детстве маленькую принцессу Шарлотту нарекли «Белым цветком». Столь нежное прозвище было дано ей и за любовь к белым розам, и за схожесть юной принцессы с романтической героиней романа «Волшебное кольцо». Рыцарский роман Фридриха де ля Мотт Фуке, пера немецкого писателя эпохи романтизма, увидел свет в Нюрнберге в 1813-м, и тотчас стал любимой книгой прусской принцессы.

Императрица Александра Фёдоровна – «Белая роза Империи». Гравюра XIX в.

В Берлине, в 1814 году, великий князь Николай Павлович, сопровождая в заграничном походе старшего брата-императора Александра I, повстречал шестнадцатилетнюю принцессу. Там же, в Берлине, великий князь Николай и принцесса Шарлотта обручились в королевской часовне, где романтически настроенная юная невеста поклялась жениху в любви и верности на всю жизнь.

Приняв в православии титул и имя великой княгини Александры Фёдоровны, она полюбила свою новую родину – Россию. «Мне надели на голову корону и кроме того бесчисленное множество крупных коронных украшений, под тяжестью которых я была едва жива. Посреди всех этих уборов приколола к поясу одну белую розу. Я почувствовала себя очень, очень счастливой, когда руки наши наконец соединились; с полным доверием отдавала я свою жизнь в руки моего Николая, и он никогда не обманул этой надежды!» – вспоминала Александра Фёдоровна о заветном для неё дне венчания, первом июле 1817 года. Августейших молодых супругов, восхитительно-статных, тотчас нарекли самой прекрасной парой Европы.

Ну а в апреле будущего года пальба из пушек возвестила жителям Москвы – великая княгиня счастливо разрешилась первенцем, наследником Александром. Молодая мать поведала дневнику свои чувства: «Я ощутила нечто важное и грустное при мысли, что этому маленькому существу предстоит некогда сделаться императором».

Будущая императрица Александра Фёдоровна почти ровесница поэта, – старше Пушкина лишь на год. Одарённая личность, она прекрасно рисовала – её пейзажи написаны рукой тонкого мастера; любила поэзию и литературу (моральным кодексом императрицы, по словам Анны Тютчевой, стала «лира поэта»); разбиралась в русской истории – сохранились конспекты и начертанное ей родословное древо династии Рюриковичей. Её наставником стал один из умнейших людей своего времени – поэт-мудрец, поэт-романтик Василий Жуковский, относившейся к августейшей ученице с безмерным уважением.

Впервые Пушкин повстречался с императрицей летом 1831-го в Царском Селе. Встреча та, по-видимому, приключилась в саду Александровского дворца, где Пушкин имел обыкновение прогуливаться с красавицей-супругой. Александра Фёдоровна в то время была на последнем месяце беременности…

Вскоре императрица разрешилась сыном, о чём поэт сообщил московскому приятелю Павлу Нащокину: «Государыня третьего дня родила великого князя Николая Николаевича». Несмотря на рождение младенца и связанные с тем материнские заботы, Александра Фёдоровна проявляет интерес к творчеству поэта. Вот любопытная записка, что отправил Жуковский Пушкину в августе того же года: «Сей час Государь присылал у меня просить твоих стихов; у меня их не случилось. Но он велел у твоей жены просить их экземпляр. Не худо, когда и для Государя, и для императрицы перепишешь по экземпляру и скорее им доставишь…» Более того, в дворцовой библиотеке хранилась поэма «Бахчисарайский фонтан», – в сафьяновом переплёте с золотым тиснением и золотым обрезом, увенчанная экслибрисом царицы!

В воскресный апрельский день 1834 года Пушкин представлялся императрице, чему подтверждением записи: в камер-фурьерском дневнике и в дневнике самого поэта. Свои заметки о памятной беседе поэт завершает весьма необычно: «Я ужасно люблю Царицу несмотря на то, что ей уже 35 лет и даже 36».

Не мог бы Пушкин написать тех слов признания в любви к царице (в дневнике – для себя, не для публики, и тут уж никто не смог бы обвинить поэта в придворной лести или проявлении верноподданнических чувств), если бы не испытал вдруг такого восторженного состояния!

«Третьего дня был я наконец в Аничковом, – помечает Пушкин декабрем того же 1834-го, – <..> Гостей было уже довольно; бал начался контрдансами. Государыня была вся в белом, с бирюзовым головным убором… Государыня очень похорошела».

Как жаль, что поэтические строфы, обращённые к императрице Александре Фёдоровне, так и остались в набросках восьмой главы «Евгения Онегина»! Но всё же, спустя годы, стали достоянием читателей и предметом восхищения поздних критиков:

Исторический экскурс. Среди придворных государыня была известна под поэтическим прозвищем Лалла-Рук. А началось всё с представления в берлинском королевском замке зимой 1821 года. Тогда, на дворцовых подмостках разыгрывались сцены из поэмы ирландца Томаса Мура «Лалла-Рук», романтической истории любви индийской принцессы и бухарского принца. В главных ролях предстала августейшая чета: великая княгиня Александра Фёдоровна и великий князь Николай Павлович. Будущую царицу, облачённую в длинное белое платье с корсажем из золотой парчи и всю блиставшую драгоценными камнями, слуги торжественно выносили на сцену в затейливом восточном паланкине. Эффект был огромен! После того ли спектакля (а быть может, модных в то время «живых картин») за великой княгиней и осталось необычное для русского уха имя заморской принцессы.

Пушкинские строки, вдохновлённые царицей (под именем Лалла-Рук Василий Жуковский воспел свою любимую ученицу, перебросив поэтический мостик к героине Томаса Мура), с поразительной точностью согласуются со свидетельствами очевидцев. Вот они, голоса из прошлого!

Мария Каменская, урождённая графиня Толстая: «Императрица Александра Фёдоровна танцевала как-то совсем особенно: ни одного прыжка или неровного движения у неё нельзя было заметить. Все говорили, что она скользит по паркету, как плавает в небе облачко, гонимое лёгким ветерком».

Графиня Долли Фикельмон, прозванная Сивиллой за особенный дар проницательности: «В обществе много красивых женщин, но одна, которая бесспорно превосходит всех остальных грацией и красотой – Императрица! Перед ней блекнет даже самая большая красавица; никто из нас не может сравниться с ней в танцах, не умеет ступать так грациозно, как она, и при этом она в той же степени Владычица красоты, как и Императрица и Царица!»

И, наконец, фрейлина Александра Смирнова-Россет, умница «черноокая Россет»: «Пушкин читал нам “Онегина”. Много смеялись над описанием вечеров, оно забавно; но всего нельзя будет напечатать. Он отлично изобразил императрицу, “крылатую лилию Лалла-Рук”; это совершенно обрисовывает её».

Да, Пушкин сумел найти единственно точный и яркий образ царицы, уподобив её лилии. Хотя символом императрицы и заветным её цветком был всё-таки иной!

Но вернёмся вновь в Германию, в Потсдам. Сюда, летом 1828 года, ко двору императора Фридриха II, прибывает из Петербурга императорская чета. Здесь, в кругу близких, отца и матери-королевы Луизы Прусской, Александра Фёдоровна празднует свой тридцатилетний юбилей.

Праздник тот в дворцовом парке Сан-Суси, именованный как «Волшебство Белой розы», надолго запомнился тем счастливцам, что смогли лицезреть необычное торжество. То был истинный гимн царственному цветку. Волшебство начиналось уже в парке, где ротонды и павильоны, увитые гирляндами из белых роз, походили на громадные благоухающие клумбы. Прославленные немецкие поэты, подобно средневековым трубадурам, воспевали «Белую розу» – русскую царицу. А блестящая чреда костюмированных балов и рыцарских турниров сменяли друг друга.

Сама августейшая именинница в белоснежном платье, увенчанная венком из белых роз, из своей роскошной ложи одаривала рыцарей-победителей живыми цветами. Каждая же из придворных дам получила от русской царицы серебряную розу с выгравированной на её листьях памятной праздничной датой.

Впечатлившись торжеством в Потсдаме, француз Жан-Пьер Вибен назвал в честь русской императрицы новый вид прованской белой розы – «Blanchefleur» («Белый цветок»). С лёгким розовым оттенком лепестков и волнующе-сладостным ароматом. А мастер из Германии Иоганн Георг Хоссауэр преподнёс Александре Фёдоровне сработанную им чудесную серебряную ветвь с розами, не «увядшую» и доныне.

Праздник «Волшебство Белой розы» в Потсдаме. Литография Ю. Шоппе по эскизу К. Ф. Шинкеля. 1829 г.

При русском дворе император Николай I создал настоящий культ «Прекрасной Дамы», обожаемой им супруги и, возвратясь из Германии, возвёл для неё в Петергофе, на берегу Финского залива, дворец-коттедж «Александрия» в готическом стиле, не забыв увенчать его гербом с изображением белой розы. Ну а сам живописный парк вокруг коттеджа по весне и летом буквально утопал в живых благоухающих белых розах.

Итак, у императрицы явился свой герб, сотворённый поэтом Василием Жуковским: синий геральдический щит с рыцарским клинком, словно пронзающим венок из белых роз, с девизом: «За Веру, Царя и Отечество». Романтический герб можно было видеть в петергофском коттедже повсюду: на стенах и креслах, на хрустальных стаканах и фарфоровых блюдах.

Великая княжна Ольга Николаевна так отзывалась о любви отца-императора к матери: «Для Мама́ ему самое прекрасное никогда не было достаточно хорошо». Да и последние слова умирающего императора, обращённые к возлюбленной Александре, стали достоянием истории: «С первого дня, как я увидел тебя, я знал, что ты добрый гений моей жизни…»

Чайная роза, названная в честь императрицы Александры Фёдоровны. Гравюра XIX в.

«Белая роза Российской империи» – так с восторгом именовали императрицу, поклонницу божественного цветка. Вот уж, поистине, «бело-розовое царствование» Александры Фёдоровны, – белые розы, живые и искусственные, «распускались» повсюду: на газонах, в вазах, в причёсках придворных дам; ими декорировали бальные платья, туфельки, веера… А на званых великосветских обедах из розовых лепестков устраивались цветочные «реки», «озёра» и целые «водопады».

Подобное увлечение царственным цветком почиталось весьма хорошим тоном: с 1823-го по 1833-й модными считались то белые, то зелёные или розовые дамские шляпки с обязательным украшением – подобранной в тон живой розовой ветки. Чуть позднее модной изюминкой стал венок «а ля Тальони» из японских роз. Явился и особый «Розовый алфавит любви», с его помощью происходили трогательные объяснения влюблённых.