Речь, однако, вовсе не о славном творении Крылова, – ведь Пушкиным также отдана дань «героям» басни, знакомой ему с детских лет. Полюбившаяся же читателям басня «Стрекоза и Муравей» явилась в печати, когда Саше Пушкину сравнялось всего девять лет.
Нет, не забыта поэтом легкокрылая стрекоза. Правда, поминается она в печальном контексте, – сам Дон Гуан в «Каменном госте» живописует свою дуэль с Командором:
Когда за Ескурьялом мы сошлись,
Наткнулся мне на шпагу он и замер,
Как на булавке стрекоза – а был
Он горд и смел – и дух имел суровый…
О трудолюбивом муравье упоминаний поболее, – им Пушкин окрестил аббата Жака Делиля, плодовитого французского поэта и переводчика. Строки, уцелевшие лишь в ранней редакции «Домика в Коломне»:
И ты, Вольтер, философ и ругатель,
И ты, Делиль, парнасский муравей,
Что б вы сказали, сей соблазн увидя…
В отрывке, где Пушкин нарочито подражает сценам из «Ада» великого Данте, бесы, что «тешились проклятою игрой», уподобляются бессчётной муравьиной армии:
Тогда я демонов увидел чёрный рой,
Подобный издали ватаге муравьиной…
И, наконец, любопытно проследить, как ранние впечатления поэта обратились одной яркой строкой в «Борисе Годунове».
Итак, московское детство Саши Пушкина. Одно из давних и редких свидетельств: «Шаловливый и острый ребёнок» набирался «ранних впечатлений, резвясь и бегая на колокольню Ивана Великого и знакомясь со всеми закоулками и окрестностями Москвы». Так писал один из первых биографов поэта Николай Сушков.
Что виделось маленькому Александру с высоты птичьего полёта? Какой открывалась перед его взором Москва? Благодаря автору исторических романов Михаилу Загоскину, и в будущем – доброму знакомцу поэта, ответ есть: «Взойдите летом на Ивана Великого, взгляните кругом, и вы увидите перед собой не город, а беспредельное зелёное море, усыпанное домами…»
Стрекоза. Художник Ф. Толстой. 1823 г.
Столь же бессчётными между домов казались маковки церквей всех московских «сорока сороков». А в центре древней патриархальной столицы билось, пульсировало её золотое сердце: «Кремль главами золотыми…»
Созерцает кремлевские святыни в своём путешествии и Онегин:
Он видит башню Годунова,
Дворцы и площади Кремля —
И храм, где царская семья
Почила близ мощей святого…
Пушкин именует Ивана Великого в одной из глав романа «башней Годунова». Да, это название также знакомо москвичам, так как при Борисе Годунове, в 1600-м, к двум ярусам древней колокольни достроен был ещё один, третий.
Иван Великий заблистал…
Далеко в окрест раздавался перезвон тридцати колоколов Ивана Великого, – один из коих, по преданию, был перелит из бунтарского вечевого новгородского колокола. И до начала восемнадцатого века колокольня Ивана Великого считалась самым высоким сооружением Москвы!
Сцена из трагедии «Борис Годунов»: «Ночь. Келья в Чудовом монастыре (1603 года)». Спящий было в келье инок Григорий, пробудясь, пересказывает отцу Пимену «бесовский» сон, что вот уж трижды лишает его покоя:
Григорий
Ты всё писал и сном не позабылся,
А мой покой бесовское мечтанье
Тревожило, и враг меня мутил.
Мне снилося, что лестница крутая
Меня вела на башню; с высоты
Мне виделась Москва, что муравейник;
Внизу народ на площади кипел
И на меня указывал со смехом…
Смирять «себя молитвой и постом» – таков совет мудрого святого старца. Но смог ли столь зримо Гришка Отрепьев, встревоженный «бесовским мечтаньем», «пересказать» монаху-летописцу свой сон, будто предвещавший ему лихую судьбу, коли бы не давние, захватывавшие дух впечатления Пушкина-ребёнка?! Да и сравнение многолюдной Москвы с огромным муравейником, полным вечным движением его крохотных трудяг, не потеряло остроты и поныне.
Стрекоза, бабочка, жук и мотылёк с веткой смородины. Художник Ф. Толстой. («Толстого кистью чудотворной…») 1820-е гг.
Наконец, о бабочке, что однажды «взмахнула» крылышками в пушкинской рукописи, – в так и не завершённом стихе, обращённом к незнаемому милому дитяти:
Играй, прелестное дитя,
Летай за бабочкой летучей,
Поймай, поймай <её> шутя
Над розой колючей,
Потом на волю отпустя.
Правда, легкокрылая бабочка под пером автора обращается порой в мотылька. Но стих вовсе не о бабочках либо мотыльках, – ключевое слово этого маленького шедевра – воля. Ах, как нужна она всем живым созданиям!
Стрекозы, жуки, бабочки, пауки, божьи коровки, мотыльки, муравьи, – поэтическое «Собранье насекомых» у Пушкина, разбросанное по рукописным страницам, неимоверно разрослось!