Не забудем ещё об одном поистине зловредном насекомом – саранче, являвшейся время от времени в виде несметных стай и несущих голодную смерть жителям полуденной России. Стаи эти, схожие с «летучими облаками» или «тучами», насчитывали миллиарды особей, а площадь их достигала неимоверных размеров. Не зря же ещё с глубокой древности нашествие саранчи именовалось «восьмой египетской казнью», роковым знамением для фараона: «Подул сильный ветер, а за ветром налетели на Египет полчища саранчи, сожрав всю зелень вплоть до последней травинки на земле египетской».

История одного пушкинского четверостишия, связанного с этим опасным прожорливым насекомым, вплелась в жизненную канву поэта. И всего-то несколько строк:

Как-то повелось считать, что сей ироничный отчёт в стихах Александр Сергеевич Пушкин, посланный на борьбу с саранчой, якобы подал своему тогдашнему непосредственному начальнику графу Воронцову.

Давняя та злополучная командировка, получившая название «Дело о саранче», подверглась тщательному изучению пушкинистов. Ведь именно она, в числе других обстоятельств, и стала одной из причин недоброжелательства к поэту всесильного генерал-губернатора графа Михаила Семёновича Воронцова. А затем – и скорого отъезда Пушкина из милой его сердца Одессы в северное сельцо Михайловское.

Предыстория такова: в 1823 и в 1824 годах юг России, помимо засухи и неурожая, поразило другое страшное бедствие – нашествие полчищ саранчи. При генерал-губернаторе Новороссии и полномочном наместнике Бессарабской области графе Воронцове спешно создана комиссия, призванная принять действенные меры по борьбе с саранчой.

Подобно военным сводкам летом 1824-го в Одессу стекались вести: вот полчища саранчи двинулись в сторону Подольской губернии, вот – «ставшая на крыло» саранча разлетелась уже по южным губерниям. Особо «порезвилось» ненасытное насекомое в Крыму: «Саранча распространилась в ужасном количестве… Река Салгир была остановлена в течении своем упавшею в неё тучею сих вредных насекомых, и 150 человек несколько дней и ночей работали для очищения протока. Более 300 четвертей собрано оных в одном пункте. Некоторые дома около Симферополя до того наполнены ими, что жители принуждены были выбраться из них».

Саранча. Гравюра XVIII в.

Посему графом Воронцовым в числе предпринятых спасительных действий было и это предписание, датированное маем 1824 года: «Состоящему в штате моём ведомства Коллегии Иностранных дел Господину Коллежскому Секретарю Пушкину.

Желая удостовериться о количестве появившейся в Херсонской Губернии саранчи, равно и том, с каким успехом исполняются меры, преподанные мною к истреблению оной, я поручаю вам отправиться в уезды Херсонский, Елисаветградский и Александрийский. По прибытии в города Херсон, Елисаветград и Александрию явитесь в тамошние общие уездные Присутствия и потребуйте от них сведения: в каких местах саранча возродилась, в каком количестве, какие учинены распоряжения к истреблению оной и какие средства к тому употребляются. После сего имеете осмотреть важнейшие места, где саранча наиболее возродилась и обозреть с каким успехом действуют употребленные к истреблению оной средства и достаточны ли распоряжения, учиненные Уездными Присутствиями. Обо всём что по сему вами найдено будет рекомендую донести мне».

Вот что о той памятной командировке поэта пишет его приятель Иван Петрович Липранди, человек знающий, так как состоял при графе Воронцове чиновником по особым поручениям: «Через несколько времени получены были из разных мест известия о появлении саранчи, выходившей уже из зимних квартир своих, на иных местах ещё ползающей, на других перешедшей в период скачки. Несмотря на меры, принятые местными губернаторами, граф послал и от себя несколько военных и гражданских чиновников (от полковника до губернского секретаря); в числе их был назначен и Пушкин».

Пушкину пришлось подчиниться. Сохранилась расписка поэта о получении им четырёхсот рублей прогонных за две почтовые лошади, значилась и цель поездки: «для собрания сведений о саранче». Однако его командировка, рассчитанная на долгий срок, как-то неожиданно скоро завершилась, по воспоминаниям, «чуть ли не через неделю».

Путь Пушкина известен: через два дня, покинув Одессу, он в Херсоне, затем останавливается в Сасовке, усадьбе, что в двадцати верстах от Елисаветграда. Там, в гостях у владельца имения Льва Добровольского, произошёл знаменательный случай. По свидетельству очевидца, маленькая девочка, дочь хозяина, декламируя отрывок из «Кавказского пленника», «вместо слов “пленник милый” сказала: “Пушкин милый, развесели свой взгляд унылый”». После тех обращённых к нему приветливых слов поэт пришёл в необычайный восторг, «судорожно схватил и расцеловал» девочку.

А следующим днём, 26 мая, отметив венгерским вином своё двадцатипятилетие, Александр Сергеевич покинул гостеприимную Сасовку. Долго помнились её обитателям пышные проводы знаменитого поэта: «Дамы проводили его с букетами, а мужчины поехали его провожать до Елизаветграда». Верно, этот горячий приём со стороны поклонников и поклонниц поэта послужил Пушкину неким утешением в той его невесёлой командировке.

Весть о ней скоро разнеслась меж знакомцев поэта. Так, Михаил Фёдорович Орлов, в прошлом «арзамасец», спешит сообщить эту новость жене Екатерине, дочери генерала-храбреца Николая Раевского: «Пушкин был послан на саранчу. Он воевал с нею и после весьма трудной кампании вернулся вчера, отступив пред несметным неприятелем». Письмо генерал-майора, написанное на французском, отправлено супруге в Киев 29 мая, – следовательно днём ранее поэт был уже в Одессе.

Вернувшись, Пушкин, как вспоминал Никанор Лонгинов, начальник I отдела канцелярии генерал-губернатора Новороссии, «явился к графу Воронцову в его кабинет. Разговор был самый лаконический; Пушкин отвечал на вопросы графа только повторением последних слов его; например: “Ты сам саранчу видел?” – “Видел”. – “Что, её много?” – “Много”…»

Да, такой разговор, где Пушкин не почтил пространными ответами своего недруга, вполне мог состояться. Но то, что поэт представил генерал-губернатору язвительный отчёт в виде четверостишия, – поздняя легенда. Развенчивает сей миф и такая чисто научная причина: в то время саранча ещё не летела, а медленно ползла, захватывая всё новые пространства.

Думается, вся эта история со стихами и командировкой вовсе не от того, что поэт не принимал к сердцу такое поистине народное бедствие, как нашествие саранчи. Но употребить его, уже известного поэта, в чисто чиновничьей должности, надобности особой не было, – тем более в огромной канцелярии графа хватало опытных и исполнительных служак. Во всяком случае, Пушкин посчитал сию командировку за унижение, в чём и признавался в июле того же года, по горячим следам, старинному другу Александру Ивановичу Тургеневу: «Не странно ли что я поладил с Инзовым, а не мог ужиться с Воронцовым; дело в том, что он начал вдруг обходиться со мною с непристойным неуважением, я мог дождаться больших неприятностей и своей просьбой предупредил его желания. Воронцов – вандал, придворный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое».

Доверимся суждению Веры Вяземской, свидетельнице всех тех печальных обстоятельств. Вот что писала из Одессы в июле 1824-го княгиня мужу: «Он (Пушкин) провинился лишь ребячествами, да ещё тем, что несколько обнаружил справедливую досаду на то, что его послали искать местопребывание саранчи, – и то ведь он повиновался. Он был там и по возвращении попросил отставки, потому что чувствовал себя оскорблённым. Вот и всё».

Конечно же, к пресловутому «Делу о саранче» примешивалось не только раздражение Воронцова к Пушкину, желание графа всячески унизить его как своего подчинённого, но и ревность к сопернику. Во всей этой истории замешана женщина, очаровательная полька-графиня Елизавета Воронцова, урождённая Браницкая. Пушкин, известно, по-особому ценил и польское кокетство, и польское легкомыслие. И общество графини, вкусившей недоступную поэту парижскую жизнь, побывавшей в европейских столицах, о коих он только грезил, не могло быть неинтересным Пушкину.

Свидетельницей любви поэта к милой графине стала княгиня Вера Вяземская, в то самое время отдыхавшая в Одессе и часто сопровождавшая влюблённую пару в романтических прогулках к морю. Она же – и поверенная во всех любовных перипетиях поэта, его огорчениях и надеждах, и всячески пыталась оградить друга от светского злословия.

Граф Воронцов рвал и метал: в письмах в Петербург, к высшему начальству, он назойливо повторял просьбу: избавить его от «поэта Пушкина». «И желая добра самому Пушкину, – аргументировал просьбу граф, – я прошу, чтоб его перевели в другое место, где бы он имел и больше времени, и больше возможности заниматься, и я буду очень рад не иметь его в Одессе…»

Но и Пушкин не остаётся в долгу, все мелочные придирки чиновника высокого ранга, все поручения, отчёты о борьбе с саранчой, ранят его самолюбие и приводят в бешенство. «…Я устал зависеть от хорошего или дурного пищеварения того или другого начальника, – в раздражении пишет он приятелю, – мне надоело, что со мною в моём отечестве обращаются с меньшим уважением, чем с первым английским шалопаем, который слоняется среди нас со своею пошлостью и своим бормотанием».

Чего стоит и убийственная по своему сарказму эпиграмма!

Ну а путь поэта из южной Одессы лежал в знакомую Псковскую губернию.

Нашествие саранчи. Гравюра XIX в.

Однако промелькнувшие безмятежные дни в полуденной Одессе, омрачённые, правда, той обидной командировкой по борьбе с саранчой, долго ещё помнились поэту. Нет в том случайности, что спустя годы, в «Полтаве», тела сражённых ратников, – и русских, и шведов, – Пушкин уподобит чёрной саранче. Ведь так велики человеческие потери, что и не счесть!

И образное то сравнение вряд ли явилось бы в поэме, не доведись самому Александру Сергеевичу видеть земли Херсонской губернии, усеянные смертоносным роем крылатой саранчи.