Великий путешественник Пушкин исколесил тысячи вёрст по необъятной Российской империи, натерпевшись от «милостей» смотрителей, трактирщиков, сполна познав «прелести» родного бездорожья и «уют» постоялых дворов. Да, вдоволь покатался Александр Сергеевич по России-матушке. «Что сказать вам о моём путешествии? – вопрошает из Торжка Пушкин княгиню Веру Вяземскую, – оно продолжается при самых счастливых предзнаменованиях, за исключением отвратительной дороги и несносных ямщиков. Толчки, удары локтями и проч., очень беспокоят двух моих спутников, – я прошу у них извинения за вольность обращения, но когда приходится путешествовать совместно, необходимо кое-что прощать друг другу».

Любое путешествие предполагало неудобства: и обычную тесноту в экипажах, и слишком разговорчивых попутчиков. Но что особо досаждало, так это полчища «кровососущих» (чем «славились» почтовые станции!), напрочь лишавших сна. Так случилось и с Пушкиным в доме грузинского городничего, где после горного пешего перехода остановился он на ночлег: «Я бросился на диван, надеясь после моего подвига заснуть богатырским сном: не тут-то было! блохи, которые гораздо опаснее шакалов, напали на меня и во всю ночь не дали мне покою».

А ещё непролазная грязь на дорогах! «До Ельца дороги ужасны. Несколько раз коляска моя вязла в грязи, достойной грязи одесской. Мне случалось в сутки проехать не более пятидесяти вёрст».

Такова проза жизни романтического девятнадцатого столетия… И не его единого. Вот мученик века семнадцатого протопоп Аввакум в своём «Житии» живописует свои горести и обиды: «И тут… кинули в тёмную палатку… и сидел три дни, не ел, не пил… Никто ко мне не приходил, токмо мыши, и тараканы, и сверчки кричат да блох довольно…»

И о другом узнике, декабристе Гаврииле Батенькове, на долгие годы погребённом в каземате Петропавловской крепости, поговаривали: «В заключении своём он разучился говорить, хотя и привык мыслить вслух. Он забыл некоторые обыкновенные слова, например, таракан!»

Зато царь Пётр Первый это слово отлично помнил, – оно внушало ему некий первородный ужас. Как-то на обеде у нижегородского вице-губернатора Юрия Ржевского, одного из предков поэта, случился казус – в блинчатом пироге, особо любимом Петром и испечённом для его царской особы, обнаружили… тараканов! К счастью для всего семейства Ржевских, Пётр I, испытывавший к тараканам особую брезгливость, не притронулся к сему пирогу. А выявил то уж на следующий после застолья день сам Юрий Алексеевич, решив вкусить вчерашнего лакомства. Тараканы те были якобы подложены вместо изюма в пирог поваром, подкупленным недругами губернатора и желавшими сыграть с любимцем императора злую шутку. Право, дорого за неё, коли удалась бы та «тараканья» шутка, поплатился хозяин дома!

Семейную эту притчу любила рассказывать кудрявому внуку Саше бабушка Мария Александровна Ганнибал, а в девичестве Ржевская.

Схожая история есть и у Салтыкова-Щедрина: «Бывало попадётся барыне таракан в супе, призовёт она повара и велит того таракана съесть. Возьмёт повар таракана в рот, видимым образом жуёт его, а глотать не глотает. Точно так же было и с глуповцами: жевали они довольно, а глотать не глотали». Хитрили, однако, смышлёные жители города Глупова!

Но вот Антон Павлович Чехов к тараканьей жизни относился не без сочувствия, – свидетельством тому его полный тонкого психологизма рассказ «Мелюзга»: «Невыразимов сел за свой стол и задумался. Лампа, в которой керосин совсем уже выгорел, сильно коптила и грозила потухнуть. Заблудившийся таракан всё ещё сновал по столу и не находил пристанища…

“Донести-то можно, да как его сочинишь! Надо со всеми экивоками, с подходцами, как Прошкин… А куда мне! Такое сочиню, что мне же потом и влетит. Бестолочь, чёрт возьми меня совсем!”

И Невыразимов, ломая голову над способами, как выйти из безвыходного положения, уставился на написанное им черновое письмо. Письмо это было писано к человеку, которого он ненавидел всей душой и боялся, от которого десять лет уже добивался перевода с шестнадцатирублевого места на восемнадцатирублевое…

– А… бегаешь тут, чёрт! – хлопнул он со злобой ладонью по таракану, имевшему несчастье попасться ему на глаза. – Гадость этакая!

Таракан упал на спину и отчаянно замотал ногами… Невыразимов взял его за одну ножку и бросил в стекло. В стекле вспыхнуло и затрещало…

И Невыразимову стало легче».

Но это ещё не всё о тараканах, – ведь вот какой казус мог приключиться с путешественником в пушкинские времена! В повести Гоголя «Иван Фёдорович Шпонька и его тётушка» есть забавный эпизод, где главный герой слышит жалобы соседа-помещика: «Надобно вам знать, милостивый государь, что я имею обыкновение затыкать на ночь уши с того проклятого случая, когда в одной корчме в России залез мне в левое ухо таракан… Невозможно описать, что происходило со мною: в ухе так и лоскочет, так и крутится – ну хоть на стену». Потому-то и понадобилась соседу пенька, дабы (в целях безопасности!) заткнуть ею уши.

Ах, как забавляет ныне «философия жизни» обывателей минувших веков! Герой романа, флегматик-барин Илья Обломов, упрекает верного слугу Захара в неприбранности спальни:

«– Понимаешь ли ты, – сказал Илья Ильич, – что от пыли заводится моль? Я иногда даже вижу клопа на стене!

– У меня и блохи есть! – равнодушно отозвался Захар.

– Разве это хорошо? Ведь это гадость! – заметил Обломов.

Захар усмехнулся во всё лицо, так что усмешка охватила даже брови и бакенбарды, которые от этого раздвинулись в стороны, и по всему лицу до самого лба расплылось красное пятно.

– Чем же я виноват, что клопы на свете есть? – сказал он с наивным удивлением. – Разве я их выдумал?

– Это от нечистоты, – перебил Обломов. – Что ты всё врёшь!

– И нечистоту не я выдумал.

– У тебя вот там мыши бегают по ночам – я слышу.

– И мышей не я выдумал. Этой твари, что мышей, что кошек, что клопов, везде много.

– Как же у других не бывает ни моли, ни клопов?

На лице Захара выразилась недоверчивость, или, лучше сказать, покойная уверенность, что этого не бывает.

– У меня всего много, – сказал он упрямо, – за всяким клопом не усмотришь, в щёлку к нему не влезешь.

А сам, кажется, думал: “Да и что за спанье без клопа?”».

Аргумент верного слуги, коли был бы произнесён вслух, ошеломил-таки барина! Как поразил, верно, услышанный где-то сей резон самого автора «Обломова» Ивана Александровича Гончарова.

Вновь обратимся к Пушкину, вернее, к незавершённому его роману «Пелам»: «Третий гувернёр… был сумасшедший, и в доме только тогда догадались о том, когда пришёл он жаловаться… на меня и на Мишеньку за то, что мы подговорили клопов со всего дома не давать ему покою…»

Возможно, о подобном случае, памятном Натали Гончаровой с детства и связанном с родной её бабушкой, рассказывала мужу-поэту сама молодая супруга: «В чудный ясный день выехали они (всё семейство) в четырёхместном экипаже цугом, с гайдуками на запятках, как вдруг завидели ехавший навстречу рыдван бабушки Надежды Платоновны… Старуха Гончарова зычным голосом приказала остановиться и принялась её (невестку Наталию Ивановну) во всеуслышание отчитывать, заодно с мужем… взводя на обоих всевозможные обиды и напраслины, которые ей подсказывал её больной мозг. Одно из самых тяжёлых оскорблений было, что по злобе на неё её негодный сын собрал в коробку тараканов со всей Москвы и скрытно напустил их на её дом! Толпа прохожих и зевак густым кольцом окружили экипажи, громким смехом отвечая на болезненный бред старухи; барышни растерянно прижимались друг к другу…» Во всяком случае, так со слов матери изложила ту отнюдь не весёлую историю её дочь Александра Ланская.

Что ж, ужасные семейные невзгоды, что выпали на долю некогда милой барышни Наденьки Мусиной-Пушкиной, ставшей в замужестве госпожой Гончаровой, отозвались её сильным душевным расстройством. Отсюда и те бредовые жалобы старушки, так необычно обратившиеся строчками пушкинского романа.

Верно одно: все эти вредоносные доисторические клопы, вши, тараканы воистину неистребимы! Но, не забавно ли, – подчас и они вознаграждены добрым живым словом?! Классик двадцатого века Михаил Булгаков устами своего героя, генерала Чарноты, будто выводит некую «энтомологическую формулу» их полезности: «Разбираться всё-таки нужно в насекомых. Вошь – животное военное, боевое, а клоп – паразит…» Вот и весь сказ!

А напоследок ярчайшая сценка тараканьих бегов в Константинополе из того же булгаковского «Бега»:

«Артур. Мсье, дам! Бега открыты! Невиданная нигде в мире русская придворная игра! Тараканьи бега! <..> Любимая забава покойной императрицы в Царском Селе!

Появляются двое полицейских – итальянский и турецкий.

Первый заезд! Бегут: первый номер – Чёрная Жемчужина! Номер второй – фаворит Янычар.

Итальянцы-матросы (аплодируют, кричат). <..>

– Да здравствует Янычар!

Англичане-матросы (свистят, кричат).

– Эуэй! Эуэй! [Away! Away! – Долой! Долой! (англ.)] <..>

Артур. Третий – Баба-Яга! Четвёртый – Не плачь, дитя! Серый в яблоках таракан! <..> Шестой – Хулиган! Седьмой – Пуговица!

Крики: “Э трэп!” [A trap! – Ловушка! (англ.)] Свист.

Артур. Ай бег ер пардон! [I beg your pardon! – Прошу прощения! (англ.)]

Никаких шансов! Тараканы бегут на открытой доске, с бумажными наездниками! Тараканы живут в опечатанном ящике под наблюдением профессора энтомологии Казанского императорского университета, еле спасшегося от рук большевиков! Итак, к началу!»

Всё же «тараканий царь» Артур хитростью сумел-таки сорвать свой куш. «Душный город! И это позорище – тараканьи бега!» – негодует другой герой – Хлудов, возненавидевший и чужой ему Константинополь, и мерзкие здешние развлечения.

По счастью, в пушкинские времена о тараканьих бегах и не слыхивали. А с самими тараканами расправлялись очень даже просто. Впрочем, как и с блохами.

Саркастические те стихи, полные патриотизма, нацелены против бонапартистской песни «Ты помнишь ли?», сочинённой Полем Дебро. Правда, французскую ту песенку Пушкин ошибочно приписывал перу поэта-сатирика Пьера-Жана де Беранже, или, как именует его Пушкин, – г-на Беранжера.

Однако исторический образ русского полководца и яркий пример, как Суворов, точно с блохами, разделывался с неприятелем, пригодились Пушкину для достойного ответа недругам России!