Зато другому представителю мира насекомых, трудолюбивой пчеле, Пушкиным сполна отдана поэтическая дань:

Что за младой волшебнице, подобной златой пчёлке, адресованы эти строки? Неведомо. Но они так и остались в незавершённом творении: «О боги мирные полей, дубров и гор…»

Строфы те, схожие по строю с народной песней, сбереглись в черновой рукописи «Евгения Онегина», а в живую ткань шедевра, в его седьмую главу, вплелись лишь эти две яркие строчки:

Правда, трудолюбивая пчёлка чаще упоминалась Пушкиным как… название петербургской газеты. Взращённая известными «пчеловодами» Фаддеем Булгариным и Николаем Гречем как политическая и литературная, поначалу «Северная пчела» (первую её страницу украшала виньетка с пчелой, обрамлённая гирляндой из дубовых листьев) носила мирный, либеральный характер. Газета имела значительный по тем временам тираж – до десяти тысяч «Северных пчёл», целый рой, разлетался по всей России из своей петербургской «кельи». Печатались на её страницах известнейшие поэты, писатели, баснописцы: Александр Пушкин, Фёдор Глинка, Кондратий Рылеев, Иван Крылов и Александр Грибоедов. Но либеральный настрой как-то резко исчез после декабря 1825-го, – «Северная пчела» пустила в ход ядовитое жало, став яро консервативной: именно на её страницах появились и доклад следственной комиссии, и приговор по делу заговорщиков-декабристов.

Газета «Северная пчела».

Не случайно газета почиталась «негласным органом III Отделения канцелярии императора», а его шеф, граф Александр Бенкендорф, «употреблял (Фаддея Булгарина) по своему усмотрению по письменной части на пользу службы».

И вот как самому графу Бенкендорфу виделся нравственный облик своего «подопечного» и, заметим, недруга Пушкина: «С 1825 года Булгарин издает “Северную пчелу”, литературную и политическую газету, коей главнейшая цель состоит в утверждении верноподданнических чувствований и в направлении к истинной цели, то есть преданности к престолу и чистоте нравов». У газеты имелась привилегия освещать политические известия да и разного рода события, что случались в мире. «Неужто, кроме “Северной пчелы”, ни один журнал не смеет у нас объявить, что в Мексике было землетрясение и что Камера депутатов закрыта до сентября?» – не без иронии вопрошал Пушкин приятеля Вяземского.

В конце февраля того же 1825-го поэт на правах старшего брата наставляет Лёвушку: «Получил, мой милый, милое письмо твоё….Жалею о строгих мерах, принятых в твоём отношении. Читал объявление об “Онегине” в “Пчеле”: жду шума. Если издание раскупится – то приступи тотчас к изданию другому или условься с каким-нибудь книгопродавцем. Отпиши о впечатлении, им произведённом».

«Северная пчела» первой объявила своим читателям о публикации первой главы «Евгения Онегина». Почти провидчески напутствовал «новорождённое творенье» сам автор:

А через пять лет, в 1830-м, не без участия Александра Сергеевича явилась в свет «Литературная газета». Тогда-то «Северная пчела» и начинает немилосердно жалить Пушкина, а он – отвечать ей задорными полемическими статьями, одна из коих именовалась: «Несколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем». Вот когда и последовал ожидаемый Пушкиным «шум»!

Итак, господин Булгарин делает свой разбор «Евгения Онегина», более схожий с карточной манипуляцией. Негодующе замечает критик о живописной сцене отъезда Лариных из деревни: «Мы никогда не думали, чтоб сии предметы могли составлять прелесть поэзии и чтоб картина горшков и кастрюль et cetera была так приманчива. Наконец поехали! Поэт уведомляет читателя, что:

Подъезжают к Москве. Тут автор забывает о Тане и вспоминает о незабвенном 1812 годе. <..> Больно и жалко, но должно сказать правду. Мы видели с радостью подоблачный полёт певца “Руслана и Людмилы” и теперь с сожалением видим печальный поход его “Онегина”, тихим шагом по большой дороге нашей словесности».

Фаддей Булгарин не устаёт изобличать автора «Евгения Онегина»: «Мы думали, что автор “Руслана и Людмилы” устремился за Кавказ, чтоб напитаться высокими чувствами поэзии, обогатиться новыми впечатлениями и в сладких песнях передать потомству великие подвиги русских современных героев. Мы думали, что великие события на Востоке, удивившие мир и стяжавшие России уважение всех просвещенных народов, возбудят гений наших поэтов, – и мы ошиблись! Лиры знаменитые остались безмолвными, и в пустыне нашей поэзии появился опять “Онегин”, бледный, слабый… Сердцу больно, когда взглянешь на эту бесцветную картину!»

Сия булгаринская «рецензия» легла на стол в дворцовом кабинете государя. Николай I, прочитав её, в раздражении пеняет графу Бенкендорфу: «В сегодняшнем номере “Пчелы” (№ 35 за 1830 год. – Л.Ч.) находится опять несправедливейшая и подлейшая статья, направленная против Пушкина; к этой статье наверное будет продолжение; поэтому предлагаю Вам призвать Булгарина и запретить ему отныне печатать какие бы то ни было критики на литературные произведения; и, если возможно, запретить его журнал».

«Несправедливейшая и подлейшая статья» – замечает тот, кого недавние пушкинисты записали в коварного недруга поэта, в злобного его августейшего цензора! Николай I и прежде урезонивал ретивого Булгарина, так на одном из его писем-доносов царь начертал: «Критика не есть ругательство; ругать прилично тем, кто благородных чувств не имеет».

Ну а сам Пушкин о сем опусе Фаддея Булгарина не без сарказма заметит:

Полузабытые те строчки так и останутся в черновой рукописи «Домика в Коломне».

Однако «Северная пчела», несмотря на царское недовольство, успешно печаталась, и её читатели, раскрывшие апрельским утром 1833 года свежий газетный номер, могли лицезреть следующий анонс: «Поспешаем известить любителей отечественной словесности, что “Евгений Онегин”, коего главы изданы были отдельными книжками, нынче отпечатаны особо, вполне. Радуемся за всех читателей». Вот она, первая реклама пушкинского романа как единой книги!

Но а в самом же «Онегине» пчела, отнюдь не журнальная, «залетела» в строфы, посвящённые очаровательной Оленьке Лариной:

Пчёлам уподобляются гости, съехавшиеся на именины старшей сестры Оленьки и спешащие к уставленному яствами праздничному столу:

С незапамятных времён разводят медоносных пчёл ради сладкого и целебного лакомства. Само русское слово «пчела» восходит к праславянскому «bъčela», но сколь много упоминаний о ней в Ветхом Завете. Пожалуй, самое известное – царь Соломон в «Книге притчей» так напутствует сына: «Пойди к пчеле и познай, как она трудолюбива, какую почтенную работу она производит; её труды употребляют во здравие и цари, и простолюдины; любима же она всеми и славна, хотя силой она слаба, но мудростью почтена».

А одна из сур Корана разъясняет ученикам Аллаха целебную силу мёда: «Из брюшков пчёл исходит питьё разных цветов, которое приносит людям исцеление. Воистину, в этом – знамение для людей размышляющих».

Думается, не случайно трёхъярусная корона папы римского – величественная папская тиара – сотворена наподобие пчелиного гнезда.

Так что пчёлы издавна обрели своё уникальное место в мировой культуре: их «чествовали» в легендах, стихах, народных песнях; они «взлетели» на национальные гербы, «прижились» на монетах и эмблемах. Пчела в геральдике – символ трудолюбия и покорности, усердия и благоразумия, бессмертия и воскресения.

Исторический факт, верно, ведомый поэту: с 1804-го, – в декабре того года Наполеон I Бонапарт увенчан в Нотр-Даме имперской короной, – гербом Франции становится золотой орёл, держащий в когтистых лапах пучок молний. На самом же французском гербе, на фоне скрещённых скипетров, предстала и усеянная пчёлами (личная эмблема Наполеона!) мантия с короной. Так, при Бонапартах золотая пчела надолго потеснила знаменитую королевскую лилию из геральдических орнаментов.

Имперский герб Франции (с изображением золотых пчёл на мантии щита). 1804–1815 гг.

Геральдическая пчела Наполеона I Бонапарта.

Наполеон долго искал достойный символ, считая, что новая его династия должна иметь в своей основе очень давние корни. Золотые же пчёлы, найденные в гробнице Хильдерика I, короля франков из династии Меровингов, почитались старейшей эмблемой монархов Франции.

Посему в Государственном совете разгорелись бурные дебаты: из предложенных – пчелы, геральдической лилии, дуба (как символа мудрости и примирения), орла, слона, петуха, льва – победу «одержал» орёл.

Однако та золотая пчела, столь любимая Наполеоном, не забылась: украсив собой парадные имперские одеяния, заблистав в обрамлении бриллиантов в колье и браслетах на шее и руках красавицы Жозефины…

Помимо всех явных достоинств, пчёлка ещё и символ бдительности: считалось почему-то, что она никогда не спит. Маленькое насекомое, заслужившее столь великую славу! Мог ли и Пушкин обойти своей благосклонностью златую пчёлку?

Но и её близкий родственник, шмель-удалец, удостоился стать героем «Сказки о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди». Вот царевна Лебедь вновь сбрызнула князя Гвидона волшебной морской водой:

А в покоях царя Салтана сватья Бабариха (к слову, по Далю, «бабариха» – это шуточное прозвище бабы, жёнки) затевает опасный спор с гостями, но шмель-Гвидон, «хоть и злится», но не решается жалить сварливую бабушку в очи, жалея её:

Шмелей относят к перепончатым насекомым из семейства настоящих пчёл. И хоть близки они к своим медоносным «подружкам», но имеют особенности: шмели более крупные, на их задних лапках «подвешены» пыльцевые корзиночки. Шмели холодостойки, и ранним утром, когда воздух ещё свеж, вылетают за первым нектаром. Обычно они не агрессивны, но при случае, когда надобно защитить гнездо, пускают в ход жало (а оно в отличие от пчелиного не имеет зазубрин, и посему, не зацепившись в ранке, может быть многократно употреблено). Жалят и рабочие шмели, и матка, причём впрыскивают во врага немного собственного яда. Вот и заядлой спорщице, пушкинской «сватье бабе Бабарихе», поделом досталось от юркого царевича-шмеля!