«Не худо бы Сверчка запереть в Геттинген и кормить года три молочным супом и логикою. Из него ничего не будет путного, если он сам не захочет; потомство не отличит его от двух однофамильцев, если он забудет, что для поэта и человека должно быть потомство… Как ни велик талант Сверчка, он его промотает… Но да спасут его музы и молитвы наши!»

«Кормить года три молочным супом и логикою» в стенах прославленного Геттингенского университета в Германии, известного своей строгостью, – именно столь радикальный метод «воспитания» беззаботного Сверчка предлагал Константин Батюшков. Речь в его давнем послании Александру Тургеневу… идёт, конечно же, о молодом Пушкине, – таким шутливым прозвищем наградили поэта приятели-«арзамасцы».

Впрочем, все участники общества «Арзамас» имели свои прозвища. Именно Василий Жуковский предложил им принять новые имена, почерпнутые из романтических баллад, античных мифов и поэтических шедевров. Самого же Василия Андреевича в честь собственной и весьма популярной баллады именовали «Светланой»; Константина Батюшкова прозвали «Ахиллом» («Ах! Хил!»), Александра Тургенева – «Эоловой Арфой»; Дмитрия Блудова, «государственного секретаря бога Вкуса» – «Кассандрой». Василий Львович, дядюшка поэта, поимел прозвище «Вот» или же «Вотрушка» за любимое присловье: «Вот я вас».

Князя Петра Вяземского «окрестили» «Асмодеем». «Протоколы заседаний, которые всегда кончались ужином, где непременным блюдом был жареный гусь, составлены были Жуковским, в них он давал полный разгул любви и отличной гениальности своей и способности нести галиматью», – так князь Вяземский живописал «арзамасский вздор», на самом деле – литературное ристалище против косности и безвкусицы.

В. Л. Пушкин. Гравюра. Художник С. Галактионов.

«Арзамасское общество безвестных людей», или попросту «Арзамас», – дружеский литературный кружок, принявший в своё лоно сторонников именитого историка Николая Карамзина, точнее, заданного им направления в литературе. «Арзамасцы» противостояли «шишковистам», членам общества «Беседы любителей русского слова», основанного Шишковым.

Среди именитых «арзамасцев», замеченных в числе гостей Карамзина на его даче в Царском Селе в 1816 году, легко встретить и курчавого лицеиста Александра Пушкина. Тогда же юный поэт и провозгласил себя «арзамасцем», хотя принят был в кружок чуть позже.

Как проходил тот приём? Возможно, схож был с шуточным ритуалом вступления в «Арзамас» дядюшки Василия Львовича. Дядюшку Пушкина облачили в хитон, обшитый диковинными раковинами, водрузили на голову шляпу, в руки дали посох. С завязанными глазами «новообращённого» ввели в зал, где под ноги ему летели хлопушки, производя страшный шум. В другом зале повязку с глаз сняли, и Василию Пушкину надлежало пронзить стрелой чучело, изображавшее «врага» Шишкова. Забавная церемония включала в себя целование совы и лиры, омовение и принятие в руки гуся арзамасской породы, символа общества. Каждое действие имело особый символический смысл и сопровождалось дружескими речами, пародиями на устои «Беседы».

Всей своей весёлой задиристостью «арзамасцы» будто «бросали перчатку» «шишковистам», их чопорному официозу. Даже и в ветреных прозвищах членов «Арзамаса» читался тот вызов!

И всё же, почему юного поэта «окрестили» Сверчком? Вряд ли то было намёком на африканские корни Пушкина, – ведь домашний сверчок, он же и «запечный певец», давний народный любимец, родом из Северной Африки! Не думается, право, чтобы «арзамасцы» ведали о столь энтомологических тонкостях.

Однако не лишь на просторах России, в деревенских хатах, «чествовали» сверчков, скрашивавших зимнюю грусть весёлым своим стрекотом, но и во дворцах Древнего Китая, где красавицы наложницы императоров из династии Тан имели пристрастие заключать сверчков в крошечные золотые клетки, дабы наслаждаться их пением ночами в роскошных своих опочивальнях. В манускрипте восьмого века «События времен Тяньбао» говорится: «Когда приходит осень, живущие во дворце женщины ловят сверчков и держат их в маленьких золотых клетках, которые помещают рядом с подушкой, чтобы ночью слушать их пение».

Немало ценителей сверчкового пения, устроителей «певческих фестивалей», взлелеяла и Страна восходящего солнца. «Судзумуси» – так именовалось наслаждение пением сверчков. Вздыхал японский собрат Пушкина, славный поэт Средневековья Мацуо Басё, приверженец жанра хайку:

В Киото есть храм «Судзумуси-дэра», или «Сверчковый храм», основанный в восемнадцатом столетии и знаменитый пением японских «сверчков-колокольчиков». И поют там сверчки круглый год.

Впрочем, и в Японии, и в России, и в Китае маленький певец, стрекочущий сверчок, почитался символом домашнего очага. А на Руси сверчка часто называли «запечным музыкантом».

Но обратимся к истории уникального в России литературного общества. «Буффонада явилась причиной рождения “Арзамаса”, и с этого момента буффонство определило его характер, – полагал Василий Жуковский. – Мы объединились, чтобы хохотать во всё горло, как сумасшедшие, и я, избранный секретарём общества, сделал немалый вклад, чтобы достигнуть этой главной цели, т. е. смеха; я заполнял протоколы галиматьёй…» И с грустью добавлял: «До тех пор пока мы оставались только буффонами, наше общество оставалось деятельным и полным жизни; как только было принято решение стать серьёзными, оно умерло внезапной смертью». Всё же память о тех давних литературных ристалищах и самих «арзамасцах» – «рыцарях слова» – не исчезла в нынешнем веке.

Клетка для поющего сверчка. Старинная японская гравюра.

Но вернёмся к одному из участников тех словесных ристалищ. Однако за что же Пушкин поимел столь необычное прозвище? Пожалуй, лучше всего то разъяснил давний знакомец поэта Филипп Вигель: «Я не спросил тогда, за что его назвали Сверчком; теперь нахожу это весьма кстати: ибо в некотором отдалении от Петербурга, спрятанный в стенах Лицея, прекрасными стихами уже подавал он оттуда свой звонкий голос».

Уже много позже современники нарекут поэта «Соловьём русской поэзии», ну а пока для друзей-«арзамасцев» он – просто Сверчок! И – надежда отечественной словесности.

Прозвище то долго помнилось приятелям поэта. Так один из них, ротмистр Константин Охотников, уверяет князя Петра Вяземского: «Я сам вручу письмо Ваше в степях живущему Сверчку и уверен, что он будет петь и прыгать от радости». К тому времени Пушкин, он же Сверчок, «живущий в степях» Молдавии, уже автор «Руслана и Людмилы».

Но было и ещё одно раннее его детское прозвище: «стрекоза»! Известно то из воспоминаний: «Бывало, ни минуты не посидит (Саша Пушкин) спокойно на месте; вертится, прыгает, пересаживается, перероет рабочий ящик матушки, спутает клубки гаруса в моём вышиванье, разбросает карты в гранпасьянсе, раскладываемом матушкою…

– Да уймёшься ли ты, стрекоза! – крикнет, бывало, моя Евгения Ивановна, – перестань, наконец!

Саша минуты на две приутихнет, а там опять начинает проказничать». Так вспоминала о Пушкине-отроке Александра Колосова, драматическая актриса петербургской сцены.