Поистине незаметно, на мягких кошачьих лапах, эти ласковые безымянные создания пробрались в царские покои, да там надолго и укоренились. Правда, чести быть представленным на гравюре иноземного художника удостоился лишь любимец царя Алексея Михайловича – вальяжное и чуть ли не очеловеченное создание. Парсуна «придворного кота» стала известна в Европе благодаря голландцу Фредерику де Мушерону. Позднее другой художник, чех Вацлав Холлар, гравировал тот рисунок.
Праправнук поэта Георгий Галин с супругой Татьяной и питомцем «Мурзиком». Москва. Фотография Л. А. Черкашиной. 1998 г.
Внучка поэта Софья Павловна Кологривова, урождённая Воронцова-Вельяминова, с сыновьями: на руках младшего Олега – котёнок, старший Александр – с собачкой. Бобруйск. 1920-е гг.
Под мастерской гравюрой осталась авторская подпись художника: «Подлинное изображение кота великого князя Московии». Есть версия, что на самом деле голландец то ли убоялся написать портрет самого русского царя, то ли не получил на то позволение, но в облике владельца царских палат запечатлен вовсе не кошачий, но строгий и взыскующий взгляд самого государя Алексея Михайловича.
В любом случае, гравюра с кошачьим «портретом» считается самым ранним изображением в России домашних любимцев!
Пользовались пушистые зверушки особым уважением на Руси и за игривый нрав, и за верность дому, да и за пользу, что приносили своим хозяевам. Иначе вряд ли прародитель царственных Романовых боярин Фёдор Андреевич получил прозвище Кошка! Именно ему, близкому, или, как говаривали в старину, собинному другу, оставил на попечение Москву великий князь Дмитрий Донской, когда в 1380 году повёл рать против полчищ Мамая на поле Куликово. Обладал боярин Фёдор Кошка недюжинным умом, слыл в Московском княжестве отменным дипломатом, а также был неизменно ласков в обращении с собеседниками. Не оттого ли и получил своё столь необычное прозвище?!
Подлинный портрет кота великого князя Московии. Художник Вацлав Холлар. 1663 г.
Боярину Фёдору Кошке, московскому воеводе, судьба определит стать патриархом царской династии: его внук Захарий Иванович положит начало роду Захарьиных-Кошкиных, давшему первую и любимую жену царя Ивана Грозного – Анастасию Романовну. Старший же брат царицы Никита Романович, Захарьин, боярин-воевода, и даст имя отца всей августейшей династии Романовых. Так обычная домашняя кошка волей-неволей, а веками будет напоминать о своём существовании царской семье!
Известно, что наследник Алексея Михайловича, будущий Пётр Великий, в числе прочих диковинок прихватил из Голландии, у некоего купца, и кота (Василия, или Ваську, – так испокон века кликали котов), – надо полагать, невиданной заморской породы. А в чреде государственных дел преобразователя России значился и его Указ: «Иметь при амбарах котов для охраны таковых и мышей и крыс устрашения».
Но и сам Пётр I явился на исторической сцене будто для устрашения врагов России! Образ царя-победителя долго хранился в народной памяти и, заметим, весьма необычным образом. На всех постоялых дворах, в трактирах и деревенских избах красовался яркий лубок: «Как мыши кота хоронили». На потешной картинке мыши везут то ли на дровнях, то ли на санях почившего кота-великана, а под несчастным вьётся надпись: «Кот Казанской, а умъ Астраханской, разумъ Сибирской». В траурной процессии шествуют мыши: впереди «подкопенная мышь гоноцъ гонитъ»; хвостатые «плакальщики» несут еду и брагу для поминальной трапезы: «мышь пирожинца пищитъ, пироги тащитъ» и «мыши несутъ ушатъ доброва питья выморознаго». И счастливы избавлением от грозного кота-тирана: бьют в бубен, играют на волынке, высвистывают на свирели развесёлые трели.
Критик Владимир Стасов в середине века девятнадцатого досконально разобрал сюжет исторического лубка: «Что касается до картинки Мыши кота погребаютъ, то её равномѣрно нельзя отнести ни къ слишкомъ раннему, ни къ слишкомъ позднему времени. Её иногда приписывали времени Іоанна Грознаго, а иногда времени Петра Великаго, основываясь на нѣкоторыхъ намёкахъ сюжета и текста».
Разбор, казалось бы, забавного сюжета народного лубка явно академический: «Но въ самой картинкѣ мы имеемъ одну подробность, которая наводить на мысль, что картинка эта всего скоре принадлежить (по сочиненію, если не по оттиску) къ эпохѣ Петра Великаго. Передъ процессіей кота, въ верхнемъ ряду (ихъ въ картинкѣ два) везутъ на колесахъ бочку съ каким-то питьемъ; запряжена въ неё мышь, а на этой верхомъ сидить мышёнокъ, который куритъ коротенькую Голландскую трубочку, подъ нимъ надпись “мышка тянетъ табачишка”. Но при Іоаннѣ Грозномъ табакъ не былъ ещё въ употребленіи в России…»
По одной из версий, в виде кота с огромными усищами изображён сам Пётр Великий. Намёк ясен всем: поначалу мыши (они же и шведы) поразили-таки русского кота (Петра I) под Нарвой, радостно празднуя свою победу. Но хоронить кота-исполина, равно как и торжествовать, оказалось рано: кот проснулся под Полтавой и показал всю мощь своих когтей ничтожным мышам-шведам!
Лубок этот был столь популярен, что не обошёл его своим вниманием и Александр Сергеевич! Вот герой «Капитанской дочки» Петруша Гринёв, прибыв в Белогорскую крепость, переступает порог дома капитана Миронова: «Я вошёл в чистенькую комнатку, убранную по-старинному. В углу стоял шкаф с посудой; на стене висел диплом офицерский за стеклом и в рамке; около него красовались лубочные картинки, представляющие взятие Кистрина и Очакова, также выбор невесты и погребение кота».
А из-под пера Василия Жуковского явилась даже сказка «Как мыши кота хоронили». Не со счастливым для мышей концом: хитрый котище был лишь подвешен за лапы и казался беспомощным, а стоило лишь мышам развязать верёвки, Мурлыка очнулся и задал-таки мышиному народцу, праздновавшему панихиду по нему, кровавый пир. Сам же главный герой сказки в глазах несмышлёного мышонка выглядит поначалу весьма привлекательно: «Выйти не смея, смотрю я из щёлки и вижу на дальнем краю зверёк усатый, сизая шкура, розовый нос, зелёные глазки, пушистые уши, тихо сидит и за птичками смотрит; а хвостик, как змейка, так и виляет. Потом он своею бархатной лапкой начал усатое рыльце себе умывать».
Лубок «Как мыши кота хоронили».
Что ж, кошачьей грацией и впрямь можно залюбоваться! Посему и весёлая царица Елизавета Петровна жаловала своей благосклонностью этих милых созданий. Но, верно, оттого, что в дворцовых покоях объявились непрошеные хвостатые гости, – а их царица, впрочем, как и обычная женщина, страшилась более всего. Оттого-то и распорядилась выписать в Петербург из Казани крупных котов-крысоловов, слывших первейшими охотниками. «Указ о высылке ко Двору котов» за 1745 год гласил: «Сыскав в Казани здешних пород кладеных самых лучших и больших тридцать котов, удобных к ловлению мышей, прислать в С.-Петербург ко двору Ея Императорского Величества… И ежели кто имеет у себя таковых кладеных котов, оных бы, для скорейшего отправления, объявили в губернскую канцелярию конечно от публикования в три дни, опасаясь за необъявление, кто оных имеет, а не объявит, штрафа по Указам…»
К слову, далёкие потомки тех самых казанских котов до сих пор живут в Зимнем дворце (а сам дворец входит в музейный комплекс Эрмитажа), исправно неся свою кошачью службу по защите бесценных раритетов от острых мышиных зубов.
Но те знаменитые «эрмитажные коты», «хранители» живописных шедевров, – ведь картинам, писанным маслом, немало доставалось от грызунов, – в музейных залах появились лишь при императрице Екатерине II. Именно она наделила котов придворной службою, повелев: «…Разделить котов на комнатных и подворных, а чтобы число первых и вторых знать, поручить вести учёт».
И хотя Екатерина II, как известно, слыла страстной поклонницей левреток, но и заморским породистым котятам досталось её царской ласки. Исторический факт: однажды фаворит государыни светлейший князь Григорий Потёмкин-Таврический доставил ей из Константинополя, столицы Османской империи, своеобразный «трофей», – ангорскую кошечку, пушистое белое сокровище с голубыми круглыми глазками. Верно, царица умилилась при виде столь хорошенькой «турчанки»! Сама же красавица-ангора удостоилась права жить в личных покоях государыни.
Редкостное свидетельство княгини Дашковой, сподвижницы императрицы, – в мемуарах она пишет, как в часы забав её августейшая подруга могла подражать кошке и даже… мяукать. Уж не пушистую ли свою «ангору» изображала Екатерина?!
Сведения о любви государя Николая Павловича, внука императрицы, к ласковым зверькам скупы. Но в письме своему учителю живописи Василию Шибуеву он, тогда ещё великий князь, с нежностью упомянул о ласковом питомце: «Мой дорогой кот». Но что за любимец был у будущего императора Николая I и как подзывал кота августейший хозяин? История не сохранила той клички.
В семействе последнего государя Николая II к кошачьему племени относились трепетно. Так великая княжна Мария Николаевна была доброй хозяйкой сиамскому коту, а её младший брат, наследник престола, цесаревич Алексей любил играть со своим Котькой. Кота подарил цесаревичу генерал-майор Свиты Его Императорского Величества, дворцовый комендант Владимир Николаевич Воейков, он же – крёстный отец Алексея. В мемуарах царского генерала, уцелевшего в революционных бурях, остались эти строки: «Однажды в разговоре о животных я рассказал Алексею Николаевичу об имевшейся у меня в имении породе кошек, представлявших из себя помесь куницы с домашней кошкой и напоминавших сиамских. Они были очень красивы: шоколадного цвета, с голубыми глазами и лапами, не обладавшими неприятным свойством выпускать когти. Наследник попросил привезти ему такую кошку».
Котьке пришлось-таки обстричь когти, дабы тот случайно не поцарапал Алексея, – ведь мальчик страдал гемофилией, и любая, даже маленькая ранка могла стать причиной большого несчастья. Однако наследнику отсутствие кошачьих когтей объяснили так, – Котька просто не научился их выпускать…
Цесаревич Алексей со спаниелем Джоем и «сиамцем» Котькой. 1915 г.
Котьку наследник любил, пожалуй, не меньше, чем своего верного друга – спаниеля Джоя, и очень боялся его потерять. Посему Алексей предпочитал брать Котьку с собой, – случалось, даже приносил пушистого любимца на званые придворные обеды, «чем приводил в ужас людей, боявшихся кошек».
Фрейлина императрицы Анна Александровна Вырубова вспоминала: «Наследник очень любил животных. Лошадь, на которой он ездил по парку, была его любимицей, и он ещё маленьким научился хорошо заботиться о ней. Кроме того, у него были собака по имени Джой и кошка, подаренная комендантом дворца генералом Воейковым. Как собака, так и кошка были верными компаньонами Наследника, и они спали на его кровати, в ногах».
Цесаревич Алексей с котятами на палубе императорской яхты «Штандарт». Около 1909 г.
Да и сам Алексей отмечал в дневнике (записи за ноябрь 1916-го): «Джой и Котька постоянно при мне»; «Катался на моторе до вокзала и обратно, захватив с собой Джоя и в первый раз Котьку». Сохранилась историческая фотография, где цесаревич Алексей запечатлён с двумя своими питомцами: спаниелем Джоем и «сиамцем» Котькой. Есть и более ранние снимки, где юный наследник забавляется с котятами на палубе императорской яхты.
Сёстры Алексея, великие княжны, просили любезного генерала привезти кошку и для них. «Условия были поставлены следующие, – вспоминал Воейков, – кошка должна быть рыжая, иметь такую же шерсть, как и у их любимого кота на яхте “Штандарт”, от которого они надеялись получить потомство, не подозревая его равнодушия к кошкам. Была куплена в деревне и отправлена в Царское Село кошечка, подходившая подо все условия. Великие княжны были страшно довольны и назвали её “Зубровка”».
Прозвана пушистая любимица была так за свой окрас, рыжеватый с белыми пятнами.
Великие княжны Татьяна, Мария и Ольга (с котёнком на руках). Фотография. Около 1902 г.
По другой же версии, отличной от генеральской, цесаревич Алексей подобрал эту кошку в Ставке в Могилеве в 1916 году, и в дальнейшем Зубровка произвела на свет двух котят.
Вероятнее всего, всех пятерых царских кошек большевистские власти не позволили Романовым взять с собой в ссылку в Тобольск, а для царских собак сделали исключение. Слуги, остававшиеся ещё в Александровском дворце, с грустью рассказывали, как наследник Алексей жалобно просил их присматривать за осиротевшими кошками. Но вскоре после отъезда царской семьи Александровский дворец в Царском Селе опустел, и когда Марии Герингер, камер-фрау императрицы Александры Фёдоровны, дозволено было на время вернуться в царские покои, она была крайне расстроена увиденным. Голодные кошки выскочили из комнат, по её словам, «как привидения», жалобно мяукая, и буквально набросились на неё, не отставая от своей спасительницы ни на шаг. «С кошками была драма, – так Мария Фёдоровна Герингер описывала свой тогдашний визит, – Кухня закрыта, кормить их нечем, во Дворце ни души». Однако жалостливая камер-фрау, пользовавшаяся прежде большим доверием императрицы, сумела пристроить брошенных питомцев в «добрые и надёжные руки». Любимец цесаревича Котька отдан был супруге генерала Воейкова. Да, судьба царских кошек оказалась куда счастливее их былых хозяев…
Что ж, умные пушистые питомцы были любимы всеми Романовыми. Вот уж верна пословица: без кота – дом сирота. Даже если это и царский дворец!