Любил Александр Сергеевич примерить на себя то молдаванскую шапку, то русскую крестьянскую рубаху, а то и черкесскую бурку. И так свободно входил в новый образ, что даже приятели с трудом могли отличить его от настоящего горца либо молдаванина. И на своих автопортретах, что быстрое его перо в изобилии начертало на страницах рукописей, поэт представлял себя то в образе монаха, то старца, то женщины или арапа, а то и вовсе, рисуя лошадь, изобразил себя в виде… коня. Эта его удивительная лёгкость перевоплощения сродни с чародейством, – в тёмные времена Средневековья Пушкина наверняка нарекли бы оборотнем.
Ему легко было представить себя… охотничьей собакой. Перебежал дорогу заяц, а Пушкин верил в приметы и полагал, что это не к добру, и он готов уже превратиться в борзую, чтобы догнать ненавистного зайца.
Столь же естественно, не делая над собой никаких усилий, поэт мог ощутить себя кем угодно. И даже… котом!
«Душа моя, что за прелесть – Бабушкин кот! я перечёл два раза и одним духом всю повесть, теперь только и брежу Трифоном Фалелеичем Мурлыкиным. Выступаю плавно, зажмуря глаза, повёртывая голову и выгибая спину…» – живописал Александр Сергеевич брату Лёвушке из своего михайловского заточения.
Непостижимо. Пушкин, великий Пушкин, и вдруг в образе кота! Но только представьте, как артистично, с какой мягкой иронией подражал поэт своему домашнему любимцу. Нет, совершенно не академический Пушкин. Будто он сам стирает со своего лика поднадоевший глянец. Незнаемый Пушкин, способный удивлять своих почитателей и через два столетия!
Поэт впечатлён был тогда фантастической повестью Антония Погорельского (псевдоним Алексея Перовского) «Лафертовская маковница». Сюжет её таков: живущая в Москве, в Лефортовской части старуха-колдунья, промышлявшая сладкими маковниками, перед смертью, помимо ключа от накопленных сокровищ, завещает внучке выйти замуж за жениха, коего она сама ей назначит. Вскоре старая маковница умирает, и к отцу девушки является титулярный советник Аристарх (Пушкин ошибочно называет его Трифоном) Фалелеич Мурлыкин просить руки его дочери. В женихе несчастная – о, ужас! – узнаёт бабушкиного чёрного кота: «Мурлыкин подошёл к ним, всё так же улыбаясь: “Это ничего, сударь, – сказал он, сильно картавя, – ничего, сударыня, прошу не прогневаться! Завтра я опять приду, завтра дорогая невеста лучше меня примет”. После того он несколько раз им поклонился, с приятностью выгибая круглую свою спину и вышел вон».
Волею автора, обличённый в колдовстве чёрный кот, несмотря на все чары, не стал супругом бедной невесты, и та счастливо соединилась с возлюбленным узами Гименея…
О сказочном «заморском коте» сказывал и Гавриил Державин:
И по веткам птички райски,
Скакивал заморский кот,
Пели соловьи китайски…
И всё же самый знаменитый – пушкинский «кот учёный», – знакомые с детства стихи, затверженные наизусть:
У лукоморья дуб зелёный;
Златая цепь на дубе том:
И днём, и ночью кот учёный
Всё ходит по цепи кругом…
С этих заветных строк и начинается Пушкин…
Любопытно, что присказка, ставшая прологом поэмы «Руслан и Людмила», принёсшей громкую славу её сочинителю, поведана была поэту Ариной Родионовной. Сохранилась даже пушкинская запись той давней нянюшкиной сказки: «…Вот что чудо: у моря лукоморья стоит дуб, а на том дубу золотые цепи, и по тем цепям ходит кот: вверх идёт – сказки сказывает, вниз идёт – песни поёт».
Идёт направо – песнь заводит,
Налево – сказку говорит.
Из давних-давних народных преданий родом и знаменитый пушкинский «кот учёный», кот Баюн. Сей сказочный персонаж заговаривал путников, а в тех несчастных, кто заслушался его пением и сказками, мог и вцепиться своими железными когтями. Но удалец, поймавший волшебного кота, мог более не думать о своём здоровье, – настолько целительны были кошачьи сказки. Да и кот Баюн начинал ему верно служить, будь то Иван-царевич, либо сам царь-государь, – убаюкивать на ночь, исцелять недуги!
Уж темна ночь объемлет
Брега спокойных вод;
Мурлыча, в келье дремлет
Спесивый, старый кот.
Кот-сказочник, кот-говорун, «кот-воркот»… И верно, о чём только не мурлычут долгими зимними вечерами балагуры коты, каких только историй не придумают! Не всякому дано услышать и понять. У Пушкина такой дар был…
И в прозе отдана дань кошачьему племени. Сцена пожара господского дома Дубровского. Кузнец Архип, безучастно внимавший воплям незваных гостей, гибнувших в горящем доме, явил жалость и великодушие к несчастной кошке: «В сию минуту новое явление привлекло его внимание; кошка бегала по кровле пылающего сарая, недоумевая, куда спрыгнуть; со всех сторон окружало её пламя. Бедное животное жалким мяуканьем призывало на помощь. Мальчишки помирали со смеху, смотря на её отчаяние. “Чему смеётесь, бесенята, – сказал им сердито кузнец. – Бога не боитесь: божия тварь погибает, а вы сдуру радуетесь”, – и, поставя лестницу на загоревшуюся кровлю, он полез за кошкою. Она поняла его намерение и с видом торопливой благодарности уцепилась за его рукав. Полуобгорелый кузнец с своей добычей полез вниз».
У Лукоморья. Художник И. Н. Крамской. 1879 г.
Пожалуй, то одна из пронзительнейших сцен пушкинского романа. Как и эти, вложенные в уста кузнеца, полные боли и сочувствия слова: «божия тварь погибает»!