Именно с этого риторического вопроса начинается то ли басня, то ли стихотворение Александра Измайлова «Чёрный кот»:
Вы любите кота?
Любите: он ведь сирота,
Малюткой вам еще достался;
Кто подарил его, тот с жизнию расстался.
Отличен всем ваш кот: умом и красотой,
Пленяет взоры он своею пестротой.
Какая белизна с блестящей чернотой!
Гордяся быть у вас слугою,
Как важно спину он сгибает вверх дугою
И, ластяся вкруг вас, мурлычет и ворчит.
Как мил, когда против дивана,
Свернувшися клубком, он на шкафу лежит
И, шейку приподняв, по временам глядит,
Как госпожа его сидит
За нотами у фортепьяна;
Огонь блестит в его глазах;
Игрою вашей очарован,
Лежит, как будто бы прикован,
Не думает и о мышах.
Да ест ли он мышей?..
Он вами избалован…
Предваряют стихи посвящение «А.Я.Н.», а за теми инициалами скрывается имя дамы, коей адресованы эти строки, – Анны Яковлевны Никольской, вдовы рано почившего издателя «Пантеона русской поэзии» и друга стихотворца.
Любите чёрного кота. Фотография Л. А. Черкашиной. 2023 г.
Не так уж много поэтических строк посвящено кошачьему племени, но стихи о чёрном коте, явившиеся под пером баснописца Измайлова, имели успех, ими восхищались, а подчас с чувством декламировали в светских гостиных. Читал их и Александр Сергеевич, чему подтверждением его письмо к брату Лёвушке, отправленное из Михайловского: «Да пришлите же мне “Старину” и “Талию”, господи помилуй, не допросишься. Здесь письмо к Издателю… Прочитай его да доставь. Он, каналья, лжёт на меня в афишках да мне присылает своё вранье – добро! Начало “Кота” Измайлова очень мило».
Всё-таки удостоился «Чёрный кот» пушкинской похвалы! Пусть и столь краткой.
И ещё одна басня, на сей раз Ивана Андреевича Крылова, вызвала горячий отклик в сердцах всей пишущей братии. Затрагивалась в ней тема уж очень болезненная, – свобода творчества. И вновь «героиней» басни явилась кошка:
Поймала Кошка Соловья,
В бедняжку когти запустила
И, ласково его сжимая, говорила:
«Соловушка, душа моя!
Я слышу, что тебя везде за песни славят
И с лучшими певцами рядом ставят.
Мне говорит лиса-кума,
Что голос у тебя так звонок и чудесен,
Что от твоих прелестных песен
Все пастухи, пастушки – без ума.
Хотела б очень я, сама,
Тебя послушать.
Не трепещися так; не будь, мой друг, упрям;
Не бойся: не хочу совсем тебя я кушать.
Лишь спой мне что-нибудь: тебе я волю дам
И отпущу гулять по рощам и лесам.
В любви я к музыке тебе не уступаю
И часто, про себя мурлыча, засыпаю».
Меж тем мой бедный Соловей
Едва-едва дышал в когтях у ней.
«Ну, что же?» продолжает Кошка:
«Пропой, дружок, хотя немножко».
Но наш певец не пел, а только что пищал.
«Так этим-то леса ты восхищал!»
С насмешкою она спросила:
«Где ж эта чистота и сила,
О коих все без умолку твердят?
Мне скучен писк такой и от моих котят.
Нет, вижу, что в пенье ты вовсе не искусен:
Всё без начала, без конца,
Посмотрим, на зубах каков-то будешь вкусен!»
И съела бедного певца —
До крошки.
Сказать ли на ушко, яснее, мысль мою?
Худые песни Соловью
В когтях у Кошки.
Вне сомнений, крыловская басня «Кошка и Соловей» знакома была и Александру Сергеевичу! Быть может, и хохотал он от души над метким словцом приятеля-баснописца, – ведь ему и самому не раз приходилось побывать в когтях «кошачьей цензуры»! Да и кошачий нрав был известен Пушкину доподлинно.