«С младых ногтей» впитал Пушкин культуру великой Эллады, с её бесценным вкладом в мировую цивилизацию. Вспоминала о том на склоне лет и сестра поэта Ольга Павлищева: «Учился Александр Сергеевич лениво, но рано обнаружил охоту к чтению и уже девяти лет любил читать Плутарха или “Илиаду” и “Одиссею” в переводе Битобе».

Уж много позже Пушкин не раз сожалел, что не владеет греческим, заметив как-то Николаю Гнедичу, переводчику «Илиады», эпической поэмы Гомера: «Незнание греческого языка мешает мне приступить к полному разбору “Илиады” Вашей. Он не нужен для Вашей славы, но был бы нужен для России».

Гнедичу же адресованы и эти образные строки: «Когда Ваш корабль, нагруженный сокровищами Греции, входит в пристань при ожиданье толпы, стыжусь вам говорить о моей мелочной лавке № 1». Правда, похвала искусному переводчику соседствует здесь чуть ли не с самоунижением, – однако история всё расставила по местам, и в «мелочную лавку» Александра Сергеевича и по сей день заглядывают бесчисленные толпы читателей-«покупателей»!

Позднее, в октябре 1830-го, из-под пера Пушкина излилась вдруг колкая эпиграмма:

Видно, Пушкин оказался во власти собственного каламбура: ведь Гомер был слеп, а Гнедич, увы, – крив. Однако тут же устыдившись своей остро́ты, зачеркнул, и весьма тщательно, те обидные для адресата строчки. Спустя месяц на свет явился настоящий панегирик Николаю Гнедичу. Всего две строки, но зато каких!

«Смущённая душа» Пушкина не смогла покривить против великого труда, – погружения мастера перевода в богатейшую эллинскую культуру и отдавшего «лучшие годы жизни… бескорыстным вдохновениям и совершению единого высокого подвига».

Ретивые кобылицы на странице пушкинской рукописи.

Все поэтические образы и символы, коими изобилуют страницы пушкинских рукописей – Парнас, где брал начало знаменитый Кастальский источник, и Геликон, где из скалы била струя Иппокрены, высеченная ударом копыта крылатого Пегаса, – из древнегреческой мифологии:

И Парнас, двуглавая «фессальская гора»; и Геликон, что избрали для себя музы, они же аониды, пермесские девы, что жили у реки Пермес, сбегавшей с Геликона; и божественный Аполлон, бог света, искусств – излюбленные поэтические образы. Отнюдь не случайно Василий Жуковский предрёк однажды другу-поэту: «По данному мне полномочию предлагаю тебе первое место на русском Парнасе… Милый брат по Аполлону! это тебе возможно!»

Что ж, Александру Пушкину многое было возможно, и даже право… подтрунивать над олимпийскими богами:

А в ранней поэме «Монах», счастливо уцелевшей в бумагах лицейского товарища князя Горчакова, юный поэт, в пику классику, вовсе не желает «седлать» мифического коня:

В самом первом своём печатном творении «К другу стихотворцу» лицеист Пушкин «по-отечески» остерегает милого Кюхлю о норовистости упрямца-Пегаса:

С лихвой досталось от поэта стихотворцу-графоману графу Хвостову. Уж и вострил свои перья юный лицеист, потешаясь над сим плодовитым пиитом, кропавшим ночами всякий «трёхстопный вздор»:

Граф Дмитрий Иванович Хвостов, «отец зубастых голубей», жаждал славы и бессмертия и, как ни странно, получил и то и другое, благодаря юному своему собрату:

А «беспечный сын Парнаса», лицеист Александр Пушкин, будто и не заботится о собственном поэтическом даре:

Но мифического крылатого коня вовсе не забывал. Вот ответное искрометное послание, – оно же и поздравление дядюшке Василию Львовичу с наступающим новым, 1817 годом, – что Александр Пушкин отправил в Москву: «В письме Вашем Вы называли меня братом; но я не осмелился назвать Вас этим именем, слишком для меня лестным.

И позднее, в «Послании цензору», осталось колкое сравнение докучного «евнуха Муз» и посягателя на «живую поэзию», с коновалом, что искусно «обращает» горячих жеребцов в… угрюмых меринов:

Беллерофонт, Пегас и Афина. Фреска из Помпей. Первая половина I в.

Нет, не забыт легкокрылый конь, – вновь он явлён уж на исходе жизни Пушкина в послании поэту-партизану Денису Давыдову:

Итак, крылатый Пегас, любимец муз, родом из древнегреческой мифологии. Это он своим копытом выбил Гиппокрену, священный ключ на вершине Геликона, чьи струи дарили поэтическое наитие. Древние мифы разноречиво сказывают о рождении Пегаса: один из коих уверяет, что крылатый конь явился на свет от любви морского бога Посейдона и горгоны Медузы, другой же – таинство рождения мифического коня соединяет с каплей крови чудовищной Медузы, обагрившей землю.

Памятник Пушкину. Проект Карла Брюллова. 1837 г.

Пегас волен, силён, быстр, – и лишь герою Беллерофонту, сыну коринфского царя, – и то не без помощи Афины, давшей ему золотую уздечку, – удаётся обуздать коня. Дерзновенный герой задумал небывалое – верхом на Пегасе достичь сияющей вершины Олимпа. Разгневанный Зевс, ведь простой смертный вознамерился войти в обитель небожителей, навстречу безумцу-всаднику послал… овода. Бог не ошибся: обезумевший от укуса овода крылатый конь взвился, сбросив на землю своего надменного седока. Сам же Пегас был милостиво прощён верховным Зевсом, исправно доставляя ему на Олимп громы и молнии, что ковал в своей кузнице хромоногий Гефест. А позднее крылатый конь занял своё место на небосклоне, обратившись ярким созвездием Пегас.

Вот они, незримые временные сближения: от 1814 года, когда юный Пушкин впервые упомянул Пегаса в послании «К другу стихотворцу», до рокового 1837-го… Тогда, тотчас после гибели поэта, Карл Брюллов начертал проект памятника, где прославленный художник воплотил в аллегорической композиции идеальные представления о Пушкине: гения поэзии являл собой Аполлон с лирой в руках, – рядом с ним, на вершине Геликона, – крылатый Пегас; из скалы, выбитый копытом горячего коня, струился бы источник, символ вечного вдохновения… То был самый первый в мире проект памятника Александру Пушкину! Но замысел «великого Карла» остался лишь в виде эскиза, по счастью, уцелевшего. И будто запечатлённое рукой современника свидетельство, что Пушкину, подобно древнему герою, удалось обуздать непокорного крылатого Пегаса.

«Ты создан попасть в боги – вперёд, – напутствовал молодого друга Василий Жуковский. – Крылья у души есть! Вышины она не побоится… дай свободу этим крыльям, и небо твоё…». Удивительно то послание – письмо-пророчество. Верный друг и наставник даже не подозревал, как в грядущем его напутствие исполнится нового смысла – Пушкин, подобно Пегасу, расправит свои незримые крылья! И будет безраздельно властвовать на небосклоне русской поэзии.