Кайшер вытащил руки из карманов и, повернувшись, медленно пошел прочь от аспирантского общежития.
Он запрокинул голову, с прищуром глядя на розово-золотое небо, в котором с каждой минутой все сильнее полыхал красками рассвет, и по губам скользнула легкая усмешка.
Давно не было так хорошо.
И волшебство этой ночи не смог прогнать даже утренний свет, хотя он обычно отлично справляется с тем, чтобы обнажить всю глупость твоих решений, принятых под влиянием темноты и эмоций.
Но сегодня… сегодня он не жалел ни о чем.
Ни о прекрасном разговоре на самые разные темы, ни о долгих минутах молчания, когда можно было беззастенчиво пялиться на смотревшую в костер девушку, изучая каждую черточку тонкого лица. Ни тем более о том, что на прощание он позволил себе гораздо больше, чем планировал изначально.
Первый поцелуй был спланирован и даже тщательно выверен. Ему было нужно добровольное согласие, чем бы оно ни было продиктовано, пусть и любопытством.
Первый поцелуй был правильным. Осторожным ровно настолько, насколько нужно, – минимальный контакт, достаточный, чтобы оценить реакцию, не более того. Она не отстранилась, не испугалась, ее аура… опять совершенно не изменилась. Стало быть, надо поднимать свои связи в СБ и запрашивать все данные по роду Тарри, которые реально найти в короткие сроки.
Собственно, этим можно (и нужно!) было удовлетвориться и уйти. Но она качнулась вслед за ним, и Кайшер шагнул навстречу раньше, чем успел об этом подумать. Провалился в чувственный накал, забыв про свою стратегию. Все не должно было случиться так скоро – у него был план, медленный и продуманный, с постепенным сближением, со всем необходимым терпением, которого ему было не занимать.
А в итоге она забудет вообще все.
Потому что поцелуй ламира стирает последние пять минут жизни из памяти. И если при первом касании контакт слизистых был минимален и последствий практически не должно было быть, то вот второй… влажный, жаркий, откровенный… не оставлял ровно никаких шансов на то, что такой страстный момент задержится в воспоминаниях девушки.
А жаль. Хотелось, чтобы она помнила о том, что у них было.
Это иронично и даже вредно. Никогда и ничем хорошим не кончались такие его желания…
За размышлениями декан дошел до практически пустой поляны, где какие-то пятикурсники тушили костры, и мысленно похвалил ребят за ответственность. Собственно, именно поэтому посвяты и продолжались, так как всегда были те, кто за этим следил и контролировал.
Кайшер свернул на протоптанную меж травы дорожку – короткий путь к той части академического городка, где располагались домики преподавательского и административного состава.
Дом встретил его тишиной и теплым светом в гостиной – значит, Пуся вернулась раньше его.
Ухмара сидела в кресле в своем любимом женском облике, закинув ногу на ногу и покачивая ступней, с которой демонстративно сползала туманная туфелька. На столике рядом с ней лежал конверт – объемный, запечатанный тремя печатями, а рядом стояла небольшая деревянная шкатулка.
– Ты рано, – сказал Кайшер, снимая куртку, ботинки и проходя в гостиную. Остановился у зеркала и снял сначала сам артефакт изменения внешности, а после и серьгу-закрепитель.
И вновь сквозь обычные, ничем не примечательные черты паренька-аспиранта проступили точеные, удивительно красивые… Скорее проклятие, чем благо.
Один период своей жизни он даже носил такой артефакт на постоянной основе, но в итоге постоянная полная маскировка утомляла.
А жить под настоящим именем он не хотел по банальной причине того, что среди тех же драконов, что были природными врагами ламиров, имелось очень много горячих голов. И остановить их не сможет даже личный указ его величества (прадеда нынешнего короля), которому он оказал такую услугу, что в итоге оказался под защитой короны.
Просто молодых идиотов обычно не впечатляет грамотка, где написано «Не трогать – национальное достояние». А возможные почести в среде сородичей за убийство последнего принца Ксилота – очень даже привлекают!
– А ты поздно, – с намеком отозвалась Пуся, наблюдая за хозяином желтым взглядом, в котором светилось любопытство.
– Ни о чем не жалею, – усмехнулся Кайшер и, опускаясь в соседнее с Пусиндой кресло, спросил: – Как результаты?
Не то чтобы декану сейчас хотелось думать о делах, но пришлось.
– Фейн написал тебе сочинение на три страницы. – Она кивнула на конверт с едва скрываемым восхищением. – Очень увесистое! Три страницы, Кайшер!
– То и трех строчек не дождешься, то вот так, – поморщился Кай, понимая, что эпатажность сородича ему уже начинает надоедать. – Ладно, что там?..
Пусинда передала конверт хозяину, тот сломал печати и развернул письмо.
Почерк у Фейна был каллиграфический – издевательски красивый, с завитушками, как будто у человека было абсолютно все время мира и он решил потратить его именно так.
Так… это ерунда, это тоже… а вот на последней хоть что-то по делу!
«Возлюбленному принцу, свету очей моих и последней надежде угасающей расы!
Прими скромный дар от недостойного слуги, который долгие годы скитался по землям северным в поисках подношения, достойного твоей царственной особы. Нелегок был путь, многие испытания пришлось преодолеть.
Сапфиры и алмазы, украсившие сей предмет, откапывались в шахтах трижды по десять лун лучшими горняками. После чего тридцать три луны шлифовались лучшими девственницами королевства, дабы стать достойными пусть и беглого взгляда вашего высочества. Некоторые из девственниц, говорят, плакали от счастья. Или от чего-то еще, я не уточнял.
Носи с честью. Или не носи – твое право, ты же принц.
Касательно собрания Круга – я буду присутствовать.
Также прибуду с визитом по более официальным вопросам, потому увидимся в академии Хармар.
С уважением и восхищением, покорнейший слуга богоподобного Ксилота, последнего из династии Аршавейнов,
Пусинда, оказывается, уже успела размыться туманным облаком и висела над его головой, вчитываясь в послание. Но сейчас даже ругаться не хотелось с нечистью, которая имела слишком длинный нос и большое-пребольшое любопытство.
Кайшер дочитал. Помолчал. Положил письмо на стол и провел пальцами по переносице, разминая внезапно занывший нерв.
– Фейн, – сказал он тихо, и в этом имени прозвучало все: и усталость, и раздражение, и что-то похожее на сожаление, что они вообще знакомы.
Он открыл шкатулку.
Внутри, на бархатной черной подкладке, лежали носки.
Высокие, темно-синие, такого густого отлива, что в полумраке казались почти черными. По голенищам серебряными нитями была вышита вязь – узкая, плотная, с мелким шагом, и ее затейливые изгибы украшали драгоценные камни удивительной чистоты.
Кайшер взял один носок двумя пальцами, поднес ближе к лицу. Ткань оказалась плотной, приятной на ощупь, с легким шелковым блеском. Драгоценная вышивка мягко холодила пальцы.
– М-да, – выдохнул он.
Защитные руны. Сильные, мощные… такие ставят на доспехи или на полевые щиты. А не на… носки.
– Это же защитные руны. – Ухмара подалась вперед, разглядывая вышивку с нескрываемым восторгом. – Он подарил тебе носки с защитными рунами!
– Вижу.
Пуся уже вовсю разглядывала вышивку, водя кончиком пальца по серебряным нитям.
– Причем хорошие руны. Серьезные. – Она подняла голову, и в ее желтых глазах горел неприкрытый восторг.
– Вижу, – повторил он. Голос был ровным, но внутри уже закипало.
– Кай, ну ты понимаешь, да? – все не могла успокоиться нечисть. – Фейн заказал у мастера артефактные носки, расшитые сапфирами и алмазами, которые тридцать три луны шлифовали девственницы, – медленно, со вкусом произнесла она, как будто пробуя каждое слово на вкус. – Восхитительно, я считаю!
– Превзошел себя, – согласился Кайшер, кладя носок обратно в шкатулку. Серебро и камни блеснули в последний раз и скрылись под крышкой.
– Это лучшее, что он когда-либо делал! – Пуся уже откровенно хохотала. – Слушай, а может, надо проверить, что они умеют? Выйдешь в них на бой?
– Только в них, – мрачно сказал Кайшер, но в уголках губ уже дрожала усмешка. – Чтобы уж точно понять, на что способны.
Пуся захлебнулась смехом, схватилась за подлокотник кресла и едва не сползла на пол.
– Пожалей противников и возможных свидетелей! Хотя… если я буду точно знать место и время, то смогу продавать билеты и мы озолотимся!
– У нас нет проблем с деньгами.
– Это у тебя нет. А я, возможно, хочу себе… – Призрачная нечисть задумалась, рассеянно глядя в потолок. – Ну, например… платье. Красивое. Вот такое длинное, с вышивкой.
– Ты его не сможешь надеть.
– Это детали. – Она отмахнулась туманной рукой. – Или украшения! Вот у той аспиранточки твоей была красивая цепочка на шее, я заметила.
– И это ты тоже не сможешь надеть, – вздохнул профессор Эйдан.
– Кайшер, ты разрушаешь мечты.
– Я реалист.
– Одно другому не мешает. – Ухмара поджала губы и вернулась к размышлениям. – Хорошо. Тогда духи. Дорогие, с запахом моря. Я помню, как пахнет море: в том теле я жила на побережье и летом ходила к воде. Хотя нюхать я тоже толком не умею, – добавила она чуть тише. – В этом облике. Чувствую, но не так… не как тогда.
Она замолчала.
Кайшер не торопил. В гостиной стало очень тихо. Часы отсчитывали секунды. За окном птицы уже вовсю орали в кустах – рассвет взял свое окончательно.
– Море было теплым? – спросил он.
Она помолчала секунду, а после медленно заговорила:
– Очень, особенно летом. Но, знаешь, оно не сразу грело… вот ты приходишь на берег, снимаешь туфли и заходишь в волны по щиколотки. Сначала тебе прохладно, а после вода обнимает тебя, холодит и наконец равняется температурой с кожей. И тогда кажется, что ты и есть часть волны, которая почему-то все никак не может унестись вместе с остальной водой в открытое море.
Немного помолчав, Пусинда хрипло закончила:
– Я очень любила море. Мы с другой приютской девочкой собирали ракушки…
Голос окончательно оборвался, и ламир с сочувствием посмотрел на ухмару.
Ее воспоминания об утраченном были еще настолько свежи, что любой даже самый незначительный намёк на них отзывался болью.
Это проходит. Не сразу, через десятки лет, но вполне проходит вместе с тем, как эти самые прекрасные воспоминания тускнеют и замещаются новыми.
И вот ты уже смутно помнишь дворцы и сады Ламирии во времена ее расцвета и даже весь ужас послевоенного времени, когда эльфы и драконы прошлись по царству огнем и мечом. И после добавили еще и яда, чтобы окончательно поставить на колени некогда гордый народ, от которого отвернулось его божество.
Многоликий жесток.
– Ладно! Раз телесные удовольствия недоступны за неимением тела, то-о-о-о… – сказала Пуся, и голос ее снова стал легким, почти беспечным, – хочу билеты на бой в артефактных носках! Первый ряд. Это я заслужила!
– Однозначно. Если стану биться – ты будешь приглашена.
Пуся качнулась и поднялась с кресла, превращаясь в туман.
– Беседы с тобой как всегда бесценны, но я спать. Ты тоже иди, у тебя первая пара по орнитофауне в восемь утра. Осталось буквально… да всего ничего и осталось!
– Мне не привыкать. А ты отдохни, конечно, и вечером зайди – я поговорю с коллегами и запрошу тебе допуск к источнику.
– О, вот за это спасибо! – бодрым тоном проговорила нечисть и, развеявшись, унеслась в какие-то одной ей ведомые дали. Спать, как сказала…
На самом деле спала Пусинда весьма условно. Скорее проваливалась в подобие сберегающего режима, так как на активное функционирование все же тратилось много энергии.
Может, снова подкормить ее кровью?
Кайшер еще немного посидел, раздраженно покосившись на презент с далекого севера, а после перешел в кабинет и, достав бумагу, занялся тем, что написал несколько посланий.
Два из трех вполне можно было доверить почтовой шкатулке, а вот третье… подождет верную ухмару, которая в последнее время действительно превратилась в почтальона и, пожалуй, действительно заслужила немного особенного вина.
Фейн был не единственным проблемным членом Круга Десяти.
Но обязанности есть обязанности.
Впрочем, если быть совсем уж честным, то больше всего Кайшер будет ждать ответа от Эола Девиаля. Кто, как не Второй лорд Триумвирата безопасности королевства, сможет ему предоставить все данные на интересующую девушку?
Я с трудом проснулась в районе полудня.
Притом не самостоятельно проснулась, конечно, а потому что кто-то с энтузиазмом стучал в дверь!
– Кто там? – простонала я, мечтая убить назойливого дятла.
– Твоя спасительница, от головной боли избавительница! – довольно пропела возмутительно бодрая Дорна.
Голова раскалывалась на две части, каждая из которых требовала отдельного внимания. Внутри черепа кто-то устроил кузницу, а язык во рту напоминал наждачную бумагу, которой неделю терли полы. А ведь выпила всего ничего, да и то в самом начале праздника!
Я с трудом соскребла себя с кровати, поморщившись от всех спецэффектов похмелья – от мерзкого привкуса во рту до ощущения, что меня переехал магтрамвай. А потом проехался еще раз для верности!
И, чуть пошатываясь, пошла открывать.
Рыжая северянка выглядела еще отвратительнее, чем звучала. Возмутительно свежа, красива и с румянцем во всю щеку!
– Держи! – Она сунула мне в руки кружку с какой-то мутной жижей, которая пахла так, будто в ней отмокала болотная кикимора. – Выпить половину сейчас и половину еще через пятнадцать минут. Советую провести их в душе.
– Спасибо… – Я с опаской покосилась на содержимое кружки.
– Всегда пожалуйста. Обед скоро, кстати, ты пойдешь?
При мысли о еде к горлу подкатил ком, и я помотала головой.
– Ну как хочешь! Все, тогда до вечера! Или нет… а то меня Крис будет ждать.
И, выразительно подмигнув на прощание, эта жизнерадостная северная коза ускакала навстречу приключениям.
Я закрыла дверь и наткнулась на очень осуждающие взгляды доселе молчавших Хильды и Финика. Сова сидела на спинке кровати, нахохлившись, а шуршик замер у ее лап, скрестив передние лапки на груди. И, судя по выражению их морд, они в кои-то веки были совершенно солидарны.
– Поговорим потом, – трусливо сказала я и, зажмурившись, попыталась отхлебнуть притащенной соседкой бурды.
«Попыталась» – очень правильное слово.
Жидкость обожгла горло, вызвала мгновенное желание выплюнуть все обратно и зарыдать в голос. Но я зажала рот ладонью, с усилием проглотила гадость и, чувствуя, как к горлу подступает новая волна тошноты, шмыгнула в ванную – подальше от уже очевидно собиравшейся начать ценную нотацию совы.
– Я с тобой еще поговорю! – донеслось мне в спину.
– Я знаю! – крикнула в ответ и захлопнула дверь.
Мера временная, конечно. Но как же мне сейчас это времечко нужно и важно!
В ванной я наконец смогла вздохнуть свободно. Зеркало, как и следовало ожидать, встретило меня своим беспощадным правосудием. Оттуда смотрело чудовище – бледное, с синяками под глазами, с волосами, которые торчали в разные стороны, будто на голове поселилась стая перепуганных шуршиков. Я невольно поморщилась – и чудовище в зеркале поморщилось тоже.
– Ужас, – прошептала я.
Вода из крана текла с ленивым журчанием, и я, не дожидаясь, пока она нагреется, просто плеснула в лицо ледяной. По коже пробежали мурашки, сознание немного прояснилось. Я повторила процедуру дважды, потом еще раз, пока щеки не начало покалывать, а в голове не зажглась маленькая, но уже более-менее устойчивая искра разума.
И, глядя на потрепанную посвятом мымрочку в зеркале, я вспомнила, что ночь-то не в одиночестве проводила. А с каким-то парнем…
Но последнее, что я отчетливо помню, как мы сворачиваем к общаге! А что было потом… лишь смутные образы и почему-то сплошь не особо приличные. Нет, не разврат-разврат, но… весьма чувственно.
Я что, допилась и целовалась с неизвестным? Или мне просто это в пьяненьких пошлых сновидениях привиделось?
Ладно… что толку гадать?
Если я с ним встречусь, то, наверное, он поведет себя так, что я сама пойму, было или нет, верно?
Так что я разделась и залезла в прохладный душ, после которого еще на несколько пунктов приблизилась к гордому званию нормального человека.
Ну, оборотня, но не суть.
Вздохнув, я выбралась из ванны и побрела в комнату, чувствуя себя вареным овощем.
И тут меня настигла расплата.
Хильда уже сидела на спинке кровати, нахохлившись, и смотрела на меня желтым взглядом, полным праведного гнева.
– Ты хоть понимаешь, – начала она с той интонацией, от которой у малолетней меня в свое время подрагивали коленки, – что ты не предупредила о своем возвращении? Я сбилась с ног, облетела всю академию, думала, тебя уже в виварии скормили какой-нибудь голодной нечисти!
– Меня не скормили, – робко заметила я.
– Это не аргумент!
И понеслось.
Пятиминутная лекция о моей легкомысленности, о том, что взрослые люди (и совы) должны предупреждать о своих планах, о том, что в этом мире полно опасностей и что однажды я так и пропаду, а они даже не узнают, где искать. Хильда распалялась все больше, размахивая крыльями, и под конец я уже просто кивала, не вслушиваясь в слова, потому что голова все еще раскалывалась.
Да и что я ей скажу? Что не пряталась я и странно, что она меня не обнаружила?
– …а потому, Айлин, нельзя быть такой безответственной! – заключила сова, сверкнув глазами.
– Я поняла, – покорно сказала я.
Но на этом не закончилось.
– Госпожа, – траурным голосом сказал Финик, забираясь ко мне на колени. – Нужно быть более собранной! Потому что если с вами что-то случится, то вы не сможете нас кормить. Логично?
– Логично, – вздохнула я.
– И мы умрем с голоду! – Его голос дрогнул. – Но сначала Хильда меня съест!
Сова, которая уже успокоилась и чистила перья, саркастично заметила:
– Ну наконец-то хоть какой-то позитивный прогноз. Мне будет сначала очень вкусно, а потом немного грустно.
– Хильда!
– Что? Я честна.
Прерывая нашу беседу, раздался тихий, мелодичный звук из ящика стола. Я удивленно изогнула бровь и полезла доставать почтовую шкатулку, потому что звенела именно она.
Интересно, от кого?