В общагу мы вернулись уже после обеда. Дорна ушла к себе, пообещав, что вечером снова зайдет с пирожками, а я закрылась в своей комнате и рухнула на кровать.

Финик тут же вылез из своего убежища и забрался ко мне на колени.

– Госпожа, вы какая-то грустная, – пискнул он, заглядывая в лицо.

– Все в порядке. – Я погладила его по ушастой голове. – Просто… день тяжелый.

– А вы поели? – строго спросил он. – День без еды в три раза тяжелее обычного.

И не поспоришь, главное.

– Да, я была в столовой.

– Это хорошо, – важно кивнул Финик.

Хильда молчала. Она сидела на насесте и смотрела на меня своими желтыми глазами, и в этом взгляде читалось все: и тревога, и понимание, и то, что она ждет, когда я сама расскажу.

– Тетя стала здесь ректором, – сказала я в потолок.

Хильда вздохнула… тяжело, почти по-человечески. Я покосилась на нее и утвердительно проговорила:

– Ты знала.

– Знала, – переступив лапами по насесту, неохотно ответила фамильяра. – Еще вчера, когда ты была на тренировке, я слетала к административному корпусу. Там уже вовсю шла подготовка, и имя нового ректора обсуждали все, кому не лень.

– И почему ты не сказала?

– А смысл? – Хильда склонила голову набок. – Чтобы ты не спала всю ночь и думала? Или чтобы на церемонии вся в мандраже была? Нет уж, пусть лучше все случится, как случилось.

Хотелось обидеться, но не смогла, потому что она была права. Я бездумно смотрела в потолок, болтала ногами и наконец риторически спросила:

– И что теперь делать?

– То же, что и делала, – ответила сова. – Учиться, тренироваться, писать диссертацию. Не давать ей повода придраться. И если понадобится – просить помощи, потому что получить степень тебе нужно для дальнейшей карьеры.

– У кого просить? – невесело усмехнулась я.

– У того, кто не боится ректора. – Хильда усмехнулась. – У красивого декана, например.

Я закрыла лицо подушкой, а после, подумав, все же бросила ее в сторону вредной птицы.

– Хильда!

– Что? Я серьезно. Он не из тех, кто отступает перед властью. И он уже за тебя вступился, когда взял в аспирантуру. Может, и дальше поможет.

– Скажешь тоже – вступился. Он просто наказал подчиненного и меня забрал как трофей. Который в итоге как чемодан без ручки.

– Мог бы просто отказать в аспирантуре, и все.

Я молчала, чувствуя, как в груди теплеет от одной мысли, что рядом есть кто-то, кто может стать опорой.

– Ладно, – сказала я, отбрасывая подушку. – Будем жить дальше. Главное, не раскрыть себя, а остальное мелочи!

– Вот это правильный настрой, – одобрила Хильда.

Финик, который все это время слушал, прижав уши, наконец выдохнул и заулыбался:

– А я помогу! Я буду охранять артефакты, шампуни и всякие капли, что нужны для маскировки! – Он воинственно вскинул лапку вверх. – Никто не пройдет!

С такими стражами и воров не надо, ага.

– Ты, главное, сам не пройди куда не надо, – фыркнула Хильда.

– Я буду стараться! – пообещал шуршик.

Я рассмеялась, и смех этот вышел почти настоящим.

Но переключиться все равно сразу не получилось.

Я бездумно пялилась в потолок и пыталась понять, с чего же когда-то все началось. И когда?..

И по любому получалось, что с моего деда, графа Рейнвуда. У этого достойного лорда, ныне, к сожалению, покойного были две красавицы-дочери. Морвенна и Эльза.

Умная, величественная, холодная старшая. И милая, нежная, добрая принцесса – младшая.

Вот только наследовать фамилию они не могли, как и принять на себя титул. Стало быть, для кого-то нужно было подыскать не просто мужа, а того, кто вошел бы в семью и взял фамилию Рейнвуд. Достаточно нещепетильного в вопросах дворянской чести аристократа, потому что доверять наследие кому попало дед тоже не хотел.

И возможно, было бы проще оставить титул дальним родственникам, но, увы, дедушка имел настолько склочный характер, что успел со всеми рассориться.

В общем, искали жениха.

И на каком-то из сезонов сестры познакомились с виконтом Тарри. Моим отцом. Который, как говорят, одно время ухаживал сразу за двумя девушками, но все же выбрал Эльзу и женился на ней. Ввел ее в свой род, дал свою фамилию.

А убитую горем Морвенну выдали за дядю Теда, которого как раз подыскал дедушка.

Никто не ждал, что этот брак окажется удачным. Морвенна была зла, Тед – из небогатого, хоть и уважаемого рода. Но дедушке нужен был зять, который возьмет фамилию и не будет лезть в дела, а Тед оказался не только покладистым, но и… умным.

Снаружи – добродушный, чуть рассеянный толстяк с вечной улыбкой. Внутри – хваткий делец, который за годы брака не только приумножил остатки состояния Рейнвудов, но и сделал имя своей жене. Именно на его деньги Морвенна строила карьеру, покупала связи, продвигалась по службе. И она это знала.

Потому и терпела. Терпела его негласное покровительство и тихую помощь Эльзе, терпела даже его чувства к своей сестре – делала вид, что не замечает. Потому что без Теда она была бы просто преподавательницей с хорошей родословной, а с ним – силой, с которой считаются.

Вот так все и жили. Долго, потому что шестнадцать лет – срок немалый. И, наверное, даже вполне счастливо.

А потом мой отец умер.

И мир рухнул.

Потому что в горе, в отчаянии, в той бездне, куда я провалилась, меня накрыл первый оборот. Переломав кости в первой трансформации, на свет выбралась моя вторая ипостась. Полярная сова, с черно-белыми перьями, и янтарными глазами, которые оставались со мной в любом облике, совершенно не похожие на человеческие.

А в моей семье все были чистокровными людьми, что с одной, что с другой стороны. Ни единого оборотня, тем более настолько редкого, из птичьего клана.

Вместе с осознанием того, что я полукровка, на меня гранитной плитой рухнуло понимание того, что я не дочь своего отца.

Долгожданная беременность матери случилась через несколько лет после свадьбы. Знал ли папа? Он всегда так обожал меня, что даже ни единого сомнения не было в том, что я родная! И да, я росла балованной и счастливой. Любящий отец, нежная мама, добрый дядюшка, постоянно привозивший интересные книжки… из всего этого выбивалась лишь тетя, всегда смотревшая на меня с холодным презрением.

Я думала, она просто злая! Стерва, которой не нравится, что сестра вышла замуж за любимого мужчину и счастлива с ним.

Думала, пока не обернулась. А когда вернулась в человеческий облик, то русые волосы сменились белоснежными с черными прядями-перьями, а глаза… про глаза уже говорила.

Мама плакала. Просила прощения. Говорила что-то про «сильные чувства», про «так сложилось». Но я не слушала. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала.

А тетя… тетя, кажется, знала всегда.

Она не говорила вслух, но я видела. В ее взгляде, в ее усмешках, в том, как она смотрела на меня, когда думала, что я не вижу. Для нее я была доказательством того, что ее сестра – не та нежная принцесса, какой казалась. Что мама – воровка, что украла ее счастье, а потом еще и изменила мужу. А я плод измены, который не должен был родиться.

И она ненавидела меня за это.

А я? Я ненавидела ее за то, что она права.

Это чувство родилось в моей еще детской душе. И полагаю, что тетя была единственной, к кому я могла испытывать такие эмоции. Потому что к матери я испытывала огромную безусловную любовь, даже какое-то трепетное обожание. Именно поэтому случившееся разделило меня на до и после.

Безусловная любовь к матери не спасала меня от безграничной боли от осознания того, что она предала отца и обрекла меня на такую жизнь. Притом иногда мелькали эгоистичные и даже кощунственные мысли: она что, с человеком не могла спутаться?! Хотя бы не было таких последствий…

С годами я смирилась с тем, что мне остается только одно: защищать. Защищать мать от сплетен и пересудов. Защищать память об отце от грязи, которой его обольют, если правда выйдет наружу. Защищать их обоих – даже если одна из них предала, а второй уже никогда не узнает о таких больших усилиях.

Потому что, если я этого не сделаю, – кто сделает?

Над головой раздался шум крыльев, и на металлической спинке кровати с тихим скрипом сомкнулись когти, а вкрадчивый голос Хильды спросил:

– Себя жалеешь?

Я мрачно посмотрела на фамильяру и перевернулась на другой бок.

– Глупый совенок, – ласково протянула она. – Жалеть себя не плохо, потому что кто же иначе пожалеет? Главное – не сильно увлекаться. Ты уже часа два лежишь.

– Часть времени я дремала.

– Не верю, – хмыкнула она. – В общем, вставай. Если учиться не хочешь, то обернись и выгуляй Финика. А то он у нас скоро пылью тут зарастет.

– Вовсе нет, – пискнул шуршик из своей лежанки. – Я очень даже активный. Уже выходил на подоконник и даже перепрыгивал на ветку дерева.

Я перевернулась, немного поболтала ногами в воздухе и решительно кивнула.

В конце концов, для того мне моя сова и нужна была изначально – чтобы я сама спокойно могла гулять, прикрываясь ее наличием. И ничто так не разгружало и не переключало, как полет!

За окном светило солнце, в комнате было тепло и уютно, а впереди был целый день, который можно прожить так, как я хочу. Не думая о тете. Не думая о прошлом. Просто жить.

В общем, встала я, обернулась и спустя пять минут уже сидела на траве под деревом и наблюдала, как по веткам ловко прыгает мой Финик.

Животина моя всегда очень тревожно относилась к новому месту, и потому на первых прогулках мы с Хильдой всегда по очереди его сопровождали. Но адаптировался он довольно быстро, и это было и хорошо и плохо одновременно. Потому что осмелевший Финик временами хуже трусливого!

– Солнышко светит. – Шуршик спрыгнул на землю рядом со мной и задрал мордочку к небу, прищурив круглые глазки. – Пока еще тепло. Куда пойдем, хозяйка?

– Без обращений, – напомнила я. – А если надо, то лучше Хильда. Не первый раз же, что ты?..

– Действительно, простите, – вздохнул Финик и одним длинным прыжком переместился к следующему дереву. – Интересно, тут много нечисти?

Некоторое время мы болтали о том, что ждет моего питомца на новом месте. На самом деле он хотел бы завести друзей, потому что мы с Хильдой были для него скорее семьей, со всеми вытекающими особенностями. Да что там, за все годы он так и не начал говорить мне «ты»! Для Финика почему-то вежливое обращение было едва ли не столпом модели отношений «хозяин – питомец». И то, что Хильда этого не придерживалась, ни капли его не смущало, видимо, сову он вовсе считал чем-то непостижимым, которому можно. Хотя сам ей «тыкал» без зазрения совести.

И если так подумать, то на Хармарскую академию все мы возлагали примерно одинаковые надежды. Я тоже хотела бы найти тут тех, с кем могу стать немного ближе на добровольной основе, а не потому, что мы связаны нерушимыми узами и тайнами.

С Фиником мы гуляли примерно полчаса. Сходили до озера, я показала, в какой стороне находятся виварии и полигоны боевиков, и, стало быть, туда лучше не соваться. И в заключение погуляли по ухоженной, красивой территории академического городка с домиками преподавателей. Очень красивенько, конечно!

Именно тут мы с шуршиком расстались. Он сказал, что сам вернется в общагу, а я решила еще полетать, потому что во время прогулки с питомцем скорее перескакивала с ветки на ветку, чем парила.

Взмыв повыше, я сделала круг над комплексом зданий, а после, повинуясь какому-то внутреннему порыву, свернула к главной башне. Там, на самом верху, был карниз – широкий, удобный, с которого открывался вид на всю академию. Но села я чуть выше, на красно-коричневую черепицу, нагретую за день, и распушила перья, чувствуя, как растекается тепло по всему телу и напряжение уходит.

Хорошо.

Спокойно.

Впрочем, как и все хорошее в этом мире, – ненадолго!

Первым раздался мерзкий скрип отродясь не смазанных петель чердачного окна, а потом и хруст черепицы под подошвами.

На крышу, грациозно переступая через выступающие фрагменты кровли, вылезла гибкая фигура. Я узнала декана сразу – по светлым волосам, собранным в небрежный хвост, по легкой, почти хищной грации движений.

Сегодня Кайшер был в простой рубашке, слегка мешковатых штанах и ботинках на шнуровке с высоким голенищем. Никакой деканской мантии, никаких намеков на статус… возмутительно, короче.

Что он тут забыл?!

Я насторожилась и уже собралась было сигать с крыши, как он, отряхнув штаны, посмотрел мне прямо в глаза и поздоровался:

– Добрый вечер!

Эм. И что делать, а?