В субботу двадцать пятого июня я с утра был в управе только до одиннадцати — субботняя повестка лёгкая, ничего срочного, к одиннадцати закончил подписи и пошёл домой. Ерофея отпустил — погода ровная, идти пешком приятно.

Дома у Анны с Аграфеной шла своя суббота. Они с десяти часов в комнате Анны на втором этаже выбирали платье на сегодняшний визит к Варваре Алексеевне. Аграфена это любит — у неё с молодости был навык подбирать одежду по случаю, и за полгода без Анны в этой работе у неё накопилась небольшая нерастраченная тоска.

Я зашёл в комнату Анны на минуту — узнать, как у них дела. Аграфена сидела на стуле у её открытого сундука, на её коленях лежало серое платье с синим воротничком. Анна стояла у зеркала, держа поясок.

— Папа, мы выбрали это. Серое с синим. Бабушка два года назад сшила.

— Хорошее. Простое.

Аграфена:

— На визит к Варваре Алексеевне нарядное не нужно. Она тебя не на смотрины зовёт — она тебя зовёт как взрослую к взрослой. Поэтому это серое самое то. Я к двенадцати поясок прибрать на полпальца — за полгода ты в плечах слегка похудела, оно в плечах сейчас свободнее, чем нужно.

— Я подожду, бабушка.

Я закрыл за собой дверь, спустился в кабинет.

В кабинете на столе лежало то, что Сычёв принёс мне за полчаса до моего возвращения — короткая записка от Прохора через Сычёва. Прохор сегодня утром стоял на пристани за измерением, заметил, что Колесников у вдовы Воробьёвой получил большой почтовый пакет. Прохор у пристани давно знает почтмейстера — тот ему сказал, что пакет пришёл из Петербурга, сложный, с шестью марками заказного. Адрес печатный, отправитель — простой инициал «И. Г.». Колесников пакет получил лично, расписался, ушёл с ним к себе на Заречную.

Сычёв снизу записки приписал своей рукой:

«Павел Андреевич. Это, скорее всего, материалы из Петербурга по нашему делу. „И. Г.“ — это, по моим расчётам, либо инициалы кого-то, кто в столице ему передаёт информацию, либо общая подпись типа „источник“ или „знакомый“. Я склоняюсь к первому. Если это так — у нас в Петербурге у Гордеева есть прямой канал, не через Раздольского, а через кого-то рангом ниже. Я подумаю на выходные, в понедельник доложу подробнее. Ф. С.»

Я прочёл, отложил.

Это уже четвёртый признак, что у Гордеева в этом ходу новый уровень работы. Колесников в Бережанске. Неизвестный «И. Г.» в Петербурге. Типографские литеры. Знание статьи 318 уголовного уложения. Это команда, не одиночный консультант.

Я открыл зелёную тетрадь, дописал короткую строку:

Прохор сегодня — Колесников получил пакет из Петербурга, шесть марок заказного, отправитель «И. Г.». Сычёв расследует к понедельнику. Это четвёртый признак команды.

Закрыл.

В этот момент мне в голову пришла короткая внутренняя нота. Анна сегодня к Варваре. Я в это время буду думать про «И. Г.» — против моей воли, потому что профессиональная привычка не отключается даже на хороший семейный субботний вечер. Анна об этом не должна знать. Это её день.

Я положил Сычёвскую записку в верхний ящик к надписанному им же конверту с анонимкой. Закрыл ящик.

Поднялся наверх. Анна с Аграфеной уже закончили. Платье с прибранным поясом сидело по плечам ровно. Анна в нём смотрелась моложе, чем я в последний раз её помнил в этом платье — два года назад ей было семнадцать, теперь почти двадцать, но платье на ней работало старше: серое с синим — спокойный взрослый строй, без декораций.

— Аннушка. Хорошо.

— Спасибо, папа.

Аграфена с её колен подняла лёгкую серую шаль:

— Если будет прохладнее к шести, накинь на плечи. Шёлк лёгкий, не парит.

— Бабушка, на улице же июнь. Двадцать пять градусов.

— На улице двадцать пять. У Варвары Алексеевны в комнатах может быть восемнадцать — у неё на втором этаже всегда прохладно, окна на тенистую сторону. Поверь, бабушке пригодится.

Анна согласилась. Шаль на плечах.

В три без четверти мы с Анной вышли из дому. Дойти до Торговой четырнадцати — десять минут пешком. У Анны в маленькой сумочке записная книжечка и платок. Идём по Соборной, потом по Купеческой, по тёплому июньскому полудню, без жары и без ветра.

— Папа. Я к ней захожу впервые. Ты её знаешь — что мне ожидать?

Я помолчал. Хотелось дать настоящий, не общий ответ.

— Аннушка. Я бы тебе ничего особенного не говорил — ты её увидишь сама. Но если хочешь общую ноту: она прямая, не любит светскую болтовню, говорит по делу или молчит. Не задаёт лишних вопросов. Если будет чего-то спрашивать — спросит точно. Не пугайся, если её паузы перед ответами длинные — у неё привычка три секунды думать, прежде чем сказать. Это не неловкость, это её манера.

— Это похоже на одну из наших петербургских профессоров — биологини, которая нам читает физиологию. Её зовут Софья Васильевна Ковалевская. Тоже три секунды паузы перед ответом, тоже прямая, тоже без лишних слов. Я её сразу узнала, когда ты её описал.

Я внутренне отметил: Анна, видимо, имеет в виду какую-то другую Софью Васильевну с Бестужевских курсов; настоящая Ковалевская в эти годы в Петербурге не работает. Но это её мир, ей самой разбираться. Я не поправил.

— Если она тебе кого-то напоминает — ты с ней справишься.

— Я надеюсь.

У калитки Торговой четырнадцать стояла Прасковья Игнатьевна — она нас, видимо, видела с крыльца, вышла встретить. Невысокая старушка в чёрном платке, с тем же ровным деликатным лицом, что в апреле и в среду, когда я заходил с Кашиным и Красновым.

Я остановился на улице, сказал Анне:

— Аннушка. Я к шести вечера тебя заберу — пройду пешком до Морозкина, там у меня служебный разговор на полтора часа, потом сюда.

— Папа. А мне можно на пешком до дома вернуться без тебя? Мне как-то странно, что ты меня встречаешь.

Я остановился на её фразе. У Анны в её девятнадцать после полугода Петербурга была теперь привычка считать, что её провожание отцом до дома уже инфантильно. Это её взросление.

— Хорошо. Тогда я тебя не встречаю. Прасковья Игнатьевна тебя проводит до Соборной, дальше ты сама. До Соборной от Торговой пять минут, оттуда до нашего дома десять. Если устанешь — дай Прохору знак с пристани, он тебя на тележке довезёт.

— Договорились, папа.

Прасковья Игнатьевна:

— Барыня уже наверху ожидает. Прошу, Анна Павловна.

Это было — впервые в моём слышании. Прасковья Игнатьевна тоже первый раз называла Анну по имени-отчеству. Она и Варвара Алексеевна, видимо, говорили о ней между собой и сошлись на этой форме. Маркер: Анна для Прасковьи Игнатьевны — взрослая, не «дочка Стрешнева».

Анна зашла в калитку. Прасковья Игнатьевна закрыла за ней.

Я остался на улице секунду, посмотрел вслед. Анна шла по дорожке к крыльцу ровным шагом, не оборачиваясь. На крыльце — обернулась, помахала мне коротким петербургским жестом, как утром на пристани. Я кивнул в ответ.

Дальше я по Купеческой пошёл к Заречной.

Морозкин у себя на Заречной слободе живёт в большом каменном доме старого старообрядческого образца — три этажа, лестница широкая, окна на тенистую сторону. Он принял меня в зале на втором этаже, у стола под белой скатертью, с самоваром.

— Павел Андреевич. Заходите, садитесь. Я Вас сегодня ждал — Сычёв предупредил, что Вы зайдёте после Анны Павловны на полтора часа.

— Вы про Колесникова уже знаете?

— Знаю. Прохор у пристани — наш самый незаметный наблюдатель. Шесть марок заказного из Петербурга. «И. Г.» — это, по моим соображениям, скорее всего «источник Гордеева». Не имя. Если бы это был конкретный человек, в анонимном письме его бы по таким инициалам не подписали — слишком прозрачно.

— Сычёв склоняется к инициалам.

— Возможно. Подождём понедельника.

Морозкин налил мне чаю. Пар над стаканом. На блюдце — два кусочка тёмного сахара (он эту привычку — два, не один, не три — держит уже двадцать лет, с молодых купеческих сделок).

— Из Симбирска от Никиты сегодня записка с пристани — он остановился у моего родственника по льняной торговле. Завтра-послезавтра привезёт справку по Колесникову. Если выйдет так, как мы рассчитываем, у нас в понедельник-вторник будет всё.

— Что Никита везёт?

— Три вещи. Первое — реальная биография Колесникова. По чьей карточке он в Бережанск приехал, кто его знает, что он действительно делал в Симбирске зимой. Второе — был ли в Симбирске зимой господин с фамилией Раздольский, и сколько недель, и где жил, и с кем общался. Третье — Колесниковская типографская касса. У него она личная или арендованная, и если арендованная, то у кого. По третьему Никита будет работать через одного знакомого симбирского нотариуса, у которого свои связи с печатными лавками.

— Понятно.

Мы посидели несколько минут. Морозкин пил чай медленно, по-старообрядчески, маленькими глотками. Я тоже не торопился.

Через минут пять Морозкин, по своей привычке к людям, осторожно спросил:

— А как Ваша Анна? Вернулась хорошо?

— Хорошо. Сегодня в субботу у Варвары Алексеевны — она её пригласила.

Морозкин чуть улыбнулся. У него с зимы знание о Варваре несколько выросло — он её через свою сетку давно знает как одну из правильных женщин Бережанска, и о её визите узнал без удивления.

— Это, Павел Андреевич, у Вас будет интересный вечер — Анна о ней расскажет. Варвара Алексеевна женщина точная. Я её последние десять лет наблюдаю с разной дистанции. С Анной они должны хорошо встретиться.

— Я тоже так думаю.

Мы посидели молча минут пять. Морозкин в этот вечер — не рабочий, а просто соседский. Я это ценил.

К пяти я вышел от Морозкина. Идти по Заречной обратно через мост — двадцать минут. Я не торопился.

По дороге у меня в голове спокойно укладывалось то, что прозвучало у Морозкина. Никита везёт три вещи к понедельнику-вторнику. Сычёв в понедельник доложит про «И. Г.». До тридцатого июня — пять дней. К двадцатому июля по тридцатидневной норме — может прийти формальная бумага. У нас четыре недели на подготовку, из них три — пройдёт в режиме сбора информации, последняя — в режиме принятия решений.

Это работа, не подвиг. Спокойная.

На обратном пути я завернул к управе. Не по делу — просто проверить, что Сычёв ушёл, кабинет закрыт, всё в порядке. Эта привычка у меня в этом году осталась с зимы — обходить управу к концу субботы, как будто проверяю крышу собственного дома. Управа была закрыта. Прохор у крыльца, как всегда в субботний вечер, подметал тёплым флегматизмом.

— Барин. У меня для Вас весточка. Ваша Анна Павловна полчаса назад прошла мимо управы в сторону Торговой. Прасковья Игнатьевна за ней. Я их не остановил, чтобы не помешать.

— Спасибо, Прохор. Всё нормально.

— А я думал, чтобы Вы знали — у нас в Бережанске такие визиты редкие.

Я улыбнулся.

— Прохор. Ты у меня в этом году за всем следишь. Я ценю, не обижайся.

— Я не обижаюсь, барин. Я просто служу, как умею. У меня к вам один вопрос, если можно.

— Слушаю.

— У меня сегодня Сычёв забрал записку с уровнем воды и сказал — ваше дело по Колесникову идёт серьёзно. Я ему в ответ ничего не сказал, потому что не моё. Но я думал — если Вам или ему понадобится, чтобы я на пристани последил за Колесниковым ещё внимательнее, я готов. Без оплаты. У меня сейчас и так дворник, наблюдатель и измеритель. Один лишний негласный наблюдатель за пакетами — на ту же ставку.

Я посмотрел на Прохора. Он стоял с метлой в одной руке, шапка под мышкой, на лице — серьёзность работника, которому небезразлично дело.

— Прохор. Это, во-первых, ценное предложение. Во-вторых — я Сычёва спрошу в понедельник. Если он подтвердит, что нужно — будем считать, что у нас в управе появилась четвёртая твоя должность.

— Хорошо, барин. Я буду ждать.

— Ты только аккуратно. Колесников — не самый простой человек, и его друзья из Петербурга тоже. Ты мне нужен живой, а не пострадавший.

— Я аккуратно, барин. Я в нижнем городе с ноября живу при управе, меня уже все знают как дворника. Никто не подумает, что я что-то сверх дворничьего слежу. Это и есть моё лучшее прикрытие.

— Договорились. До понедельника.

Прохор кивнул, продолжил подметать.

Я пошёл к дому. По Соборной мимо собора — у тополя за собором грачей по-прежнему не было, и сегодня в тёплом субботнем воздухе только ровный гул нижнего города, дальние голоса с пристани, лёгкий ветер с реки. Хорошее лето.

К шести я был дома. Аграфена в гостиной с вязанием — шаль для Анны на двух третях, она вяжет её каждый вечер, стараясь успеть к августу к именинам. Николай у себя в комнате с книгой по математике. Глафира на кухне готовит ужин.

В шесть с четвертью — звонок в калитку. Я вышел. Анна с Прасковьей Игнатьевной у крыльца.

Прасковья Игнатьевна:

— Я её только до калитки довела. Барыня просила передать привет Аграфене Тихоновне. До свидания, Павел Андреевич.

— До свидания.

Прасковья Игнатьевна ушла. Анна зашла в дом. Я закрыл за ней дверь.

— Аннушка. Как у тебя?

— Хорошо. Я очень рада, что зашла. Я тебе в гостиной расскажу, если можно — мне самой ещё нужно несколько минут на голову, прежде чем рассказывать.

— Конечно.

Анна сняла шаль, повесила в передней. Поднялась в свою комнату на пять минут — переодеть что-то по мелочи. Я в это время сел в гостиной с Аграфеной. Аграфена не спрашивала — она у меня в этом году не торопит ни в каких разговорах.

Через несколько минут Анна спустилась. В том же сером с синим, без шали, причёсалась. Села рядом с Аграфеной на диван. Сначала молчала.

Аграфена не торопила. Продолжала вязание, петля в секунду. Я в кресле напротив.

Минуты через две Анна заговорила:

— Бабушка. Папа. Я у Варвары Алексеевны провела два часа. Это было… как разговор с тётей, которой у меня нет, но если бы была — я бы хотела такую. Не маму, и не сестру, и не подругу. Тётю. Старшую женщину, которая тебя видит, но не присваивает.

Я слушал. У Анны в этой формулировке — точное слово. Не присваивает. Варвара действительно не присваивает: ни меня как «своего человека», ни школу как «свою школу», ни теперь Анну как «новую девушку в её круге». Она держит дистанцию, через которую другие могут её видеть, но не принадлежать ей.

Анна продолжила:

— Мы говорили о разном. Сначала о Петербурге — о пансионе Лемешевой, о моих подругах, о Сеченове. Она слушала с настоящим интересом, не показным. Задала несколько вопросов про устройство Бестужевских курсов: кто платит, сколько слушательниц, какая программа. Я отвечала, как могла. У неё на это слушание было выражение, которое я у профессоров узнаю — взрослый интерес к чужой работе, без снисхождения и без зависти.

Аграфена кивнула, не отрываясь от вязания.

— Потом я её попросила рассказать про её фабрику. Она рассказала немного, по верхам — как она торговую часть ведёт, как считает прибыль на тысячу кирпичей. Я задала ей вопрос про бухгалтерию — мне профессор статистики в апреле сказал, что в торговой бухгалтерии есть один тонкий момент с разделением издержек постоянных и переменных, и я это тогда не до конца поняла. Я Варвару Алексеевну спросила — она объяснила. Очень чисто, на пальцах, через простой пример с её собственными цифрами по мукомольной торговле сестры на Заречной. Я поняла за десять минут то, что у меня в голове три недели не складывалось.

Я внутренне улыбался. Анна впервые за рассказ показала, что её интересы — образовательные, профессиональные. У Варвары она получила больше, чем светский визит.

Анна вынула из сумочки записную книжечку, открыла на свежей странице.

— У неё в конце был общий вывод. Она его сформулировала так: «Любая работа имеет три счёта. Один — что вошло. Второй — что вышло. Третий — что осталось внутри тебя самой как опыт. Третий счёт никто за тебя не ведёт, и его нельзя пропустить — иначе работа становится бессмысленной». Это, мне кажется, очень хорошая формула. Я её к моим Бестужевским занятиям буду прикладывать.

Я слушал и думал: Варвара в этой формулировке к Анне — точно по своей мере. Та же ясность, что в апрельском разговоре про школу. Тот же тип формулировки, что про «работу в тишине» Серафима. Это её этический рисунок, в новой форме передаваемый молодой девушке как наследие.

Анна продолжила:

— Потом она спросила про Веру Мохначёву и Кошкина — точнее, не про Кошкина прямо, а про «тверскую медицинскую семью, в которой одна знакомая Веры родилась». Я поняла, что она знает, что Кошкин — ассистент Мохначёва. Я ей ответила коротко: что Вера моя подруга, что её отец-врач серьёзный человек, что у Веры есть младшая сестра Зина, и что в этой семье есть один молодой человек, ассистент отца, который ко мне в апреле прислал пасхальную открытку, и я ему ответила нейтрально. Без подробностей.

Анна посмотрела на меня, потом на Аграфену.

— Она не стала допрашивать. Сказала только одно: «Это у Вас своё дело. Если вернётесь к нему — вернётесь сами».

Я отметил себе. Это — Варваринская формула на личной линии Анны. «Если вернётесь к нему — вернётесь сами» — параллель её утренней «дверь открыта без давления». Она уважает Аннины собственные решения, не давит, не оценивает.

Анна, после небольшой паузы:

— Папа. Я ей про эту тему сказала больше, чем тебе. Тебе я с приезда ничего не сказала про Кошкина, потому что не знала, что говорить. Ей сказала, потому что она не отец и не семья — у неё нет ставок в этом деле. Она меня послушала, не присвоила. Её ответ — «если вернётесь, сами» — меня успокоил. Я правильно делаю, что отложила решение. Это не уход от вопроса, это терпение.

Я сидел тихо. Аграфена не отрывалась от вязания, но я видел: она слушает каждое слово.

— Аннушка. Я этого ждал. Не точных слов — но того, что ты сама приедешь к этой формулировке. Через тётю, через бабушку, через подругу — кому-то скажешь раньше, кому-то позже. Я это понимаю. Тебе со мной про это пока неудобно — потому что я отец, и у меня в этой теме есть рамка, а Варваре Алексеевне — нет. Это правильное распределение. Я не буду тебя тянуть про Кошкина. Когда сама захочешь — расскажешь. Сейчас — расскажи бабушке про чай у Варвары, что ещё было, кроме формул и Кошкина.

Анна улыбнулась. Маленькой, в углу рта.

— Был ещё пирог. Варвара Алексеевна сама пекла — она это редко делает, обычно её Прасковья Игнатьевна, но в этот раз Варвара мне сказала: «Хочу к Анне Павловне испечь сама — у нас дома гостья молодая, надо особенно». Пирог с яблоками. Очень вкусный. Я даже у бабушкиного пирога такого не помню — Прасковья Игнатьевна потом мне на крыльце сказала: «Барыня уже семь лет своими руками никому не пекла, кроме матушки на Радоницу. Это для Вас особенный жест».

Аграфена остановила вязание. Подняла глаза на Анну.

— Это значит, она тебя приняла. Варвара Алексеевна сама печёт только для тех, кто ей в дом пришёл по-настоящему. Это её бытовое слово — без слов. Я её знаю меньше, чем твой папа, но я знаю это про неё через жену Морозкина-сестры — у Морозкиных в Заречной две зимы назад Варвара Алексеевна на похоронах была, и тоже своими руками поминальный пирог принесла. Это у неё редкость.

Анна молча приняла бабушкино слово, чуть прижалась плечом к её плечу.

В этот момент Глафира зашла в гостиную — звала к ужину.

За ужином — простой домашний разговор. Глафира приготовила варёную курицу с лапшой и репой, на сладкое — пирог с творогом и изюмом. Анна ела с явным удовольствием. У неё с пристани в среду к субботнему вечеру наконец установился аппетит — Аграфена это отметила без слов, только коротким взглядом мне через стол.

После ужина Аграфена и Анна остались в гостиной. Они с гостиной перешли на разговор про Курганова и его подарочные книги — Анна вторую книгу хочет взять для прочтения, спрашивала про него подробнее. Аграфена рассказывала, не торопясь, голос ровный. Я слышал из кабинета через приоткрытую дверь негромкие фразы — не разбирал, но улавливал ритм. Тёплый ритм.

В кабинете я сел за стол, открыл новую зелёную тетрадь. В ней с понедельника двадцатого июня — три записи. Сейчас четвёртая.

25 июня. Анна у Варвары Алексеевны, 16:00–18:00. Прошло хорошо. Варвара сама пекла пирог с яблоками — её жест приёма (Прасковья Игнатьевна сказала Анне на крыльце: «Барыня семь лет никому, кроме матушки на Радоницу»). Анна записала формулу Варвары о «третьем счёте, который никто за тебя не ведёт». Буду к этой формуле возвращаться — она и про управскую работу, и про любую другую.

Подумал, дописал ниже:

Анна сказала Варваре про Кошкина больше, чем мне — это правильно, у Варвары в этой теме нет ставок. Варварин ответ Анне: «Если вернётесь — сами». Анна успокоилась. Решение по Кошкину отложено осознанно — это терпение, не уход. Я это принимаю.

И ниже отдельной строкой:

Сегодня Колесников получил пакет из Петербурга, шесть марок заказного, отправитель «И. Г.». Сычёв расследует, в понедельник доложит. До 30 июня — пять дней. Прохор предложил себя на четвёртую должность — негласного наблюдателя за пакетами. В понедельник обсудим с Сычёвым.

Закрыл тетрадь. Положил в верхний ящик.

Я сидел в кабинете. В окне — летний субботний вечер, ещё светло. Из гостиной слышны голоса — Аграфена и Анна продолжают разговор, теперь о Кургановском Закавказье и о его впечатлениях от грузинской свадьбы, на которой он гостил в семьдесят третьем. Голоса тёплые, ровные.

Сегодня у меня в одну субботу совпали две темы, которые в моей нижнеярской жизни никогда бы не совпали. Третий ход Гордеева как профессиональная задача — пакет Колесникова утром, разговор с Морозкиным днём, Прохор у управы вечером с предложением четвёртой должности. И — Анна впервые у Варвары как семейная теплота, с Аграфениным Кургановым, с пирогом Варвары своими руками, с Аннину запись о третьем счёте.

Я их обе принимаю. Ни одну не предпочитаю другой; обе важны.

Это и есть моя двойная жизнь — рабочая и семейная — в её зрелой форме. Это, наверное, и есть форма, к которой я в Нижнеярске не пришёл. Там у меня было так: рабочая жизнь занимала двенадцать часов, потом я приходил в пустую квартиру на Бутурлина, и семейная пауза до утра была пустой. Ни одной важной нити, ни одного человека, который бы меня ждал по-настоящему. Светлана у меня появилась только за пять лет до моего перехода сюда, и то — со своей квартирой и своим порядком. Дочери у меня в Нижнеярске не было. Если бы была — я бы, наверное, этого не выдержал, потому что не умел бы её удержать.

Здесь — другое. Анна сегодня мне открыла, что она по-взрослому различает «у отца своя рамка, у Варвары нет ставок». Это её петербургская мера. Через эту меру она ставит меня на правильное место — не как препятствие, а как своего отца, у которого есть собственная рамка, которую Анна уважает и для которой делает поправки. Это меня в её девятнадцать удивило больше всего.

В девять Анна и Аграфена в гостиной встали. Анна поцеловала Аграфену в щёку, поднялась к себе. Аграфена остановилась в гостиной, пошла на кухню к Глафире.

Я не стал выходить. Зажёг свечу на столе вместо лампы, подвинул к себе книгу. Не читал — просто держал свет на странице.

В верхнем ящике стола — Сычёвская записка по Колесникову, надписанный Сычёвым конверт с анонимкой, два долгушинских листа из Вятки, пустая банка от долгушинского варенья и три весенних Анниных письма. Стопка июня лежала вся вместе. Завтра в воскресенье — литургия в Преображенском, обед с семьёй, тихий день. В понедельник — Сычёв с расследованием по «И. Г.», возможный приезд Никиты из Симбирска со справкой, четвёртая должность Прохора, продолжение работы.

Свеча на столе горела ровно.

Я погасил её.