В воскресенье двадцать шестого июня всем семейством в собор. Я, Аграфена, Анна, Николай. Глафира на службу не пошла — у неё с утра стояли пироги в духовом шкафу, к обеду нужно было довести. Я тоже, по сути, шёл в собор за Аграфеной и Анной — у меня в этот воскресный день к управе дел не было до понедельника.

В соборе ровный летний свет, идущий с южной стороны через высокие окна. Прихожан меньше, чем зимой — июнь, многие на дачах или в деревнях. Серафим служил спокойно, проповедь короткая, минут восемь, про Иоанна Богослова — на этой неделе памятный день. Без политических нот, без особенных подчёркиваний. Это была проповедь по плану, ровная, в той манере, которую он мне в мае обещал держать в новой рамке.

Прихожане разошлись неспешно. Я обменялся короткими кивками с Кашиным, Морозкиным, Подлипским. Бухвостов с женой и младшими детьми снова стоял у южного клироса — второе воскресенье подряд после думского заседания. На меня не смотрел, но и не отступил в дальний угол: остался на своём обычном месте, как нормальный гласный с семьёй. Я в его сторону ни разу не повернулся, как и в прошлое воскресенье.

После литургии я задержался у Серафима в ризнице на пять минут.

— Павел Андреевич. У Вас в эту неделю тяжёлая повестка?

— Тяжёлая, отец Серафим. До конца недели — ожидание формальной бумаги по делу Гордеева. К пятнице или к субботе будет ясность.

Серафим кивнул, не торопясь. Снял с края стола свою тетрадь с заметками к проповедям, отодвинул в сторону, освобождая мне место в его внимании.

— Я завтра у себя в ризнице — с утра до полудня. Если будет нужно — заходите. Я Вам не помогу с бумагой, но с ровным разговором — могу.

— Спасибо. Возможно, зайду.

— Только не ради формы. У Вас впереди работа, ровная и подготовленная — Вы её сами проведёте. У меня здесь — другое: если в неделе Вам понадобится короткая остановка, я в этой ризнице. Не для совета. Для покоя.

— Я понял. Спасибо, отец Серафим.

Мы стояли друг напротив друга в небольшой комнате за алтарём с двумя окнами на восток. На столе — раскрытая Библия, серебряный карандаш, чай в подстаканнике остыл. Серафим в эту неделю уже отслужил литургию, для него это был выходной, и он сидел у себя как пожилой служилый человек у себя в кабинете — в простой рясе, без облачений, с ровным лицом. Я ушёл. Прошёл через собор к северному выходу, к Аграфене и Анне, которые ждали меня на крыльце.

Дома обед. Не такой, как в прошлое воскресенье — тогда были три радости. Сегодня обычный, ровный. Курица с гречкой, свежий салат с огурцами и зеленью (огурцы первые в этом году, Глафира к среде ждала). На сладкое — пирог с черникой. Все за столом.

В середине обеда Аграфена обратилась ко мне ровным голосом:

— Павел. Я тебе на этот раз с самого начала скажу: я знаю, что у тебя на неделе серьёзное напряжение. По твоему лицу за чаем в субботу вечером видела. Не рассказывай мне подробно, если не хочешь. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я знаю.

Это была её формула, выработанная за весну и закреплённая в апреле после моего визита к Варваре. Знаю, не вмешиваюсь, готова выслушать, если захочешь говорить. Я её ценил.

— Аграфена Тихоновна. Спасибо. У меня к тридцатому июня ожидается формальная бумага по делу. До тридцатого — три рабочих дня. Я готовлюсь по разным линиям. Если что-то изменится — я Вам скажу заранее. Сейчас — просто рабочее напряжение, не угроза.

— Принято.

Анна за столом слушала без вопросов — она в своей петербургской мере не задавала уточнений по чужим делам. Николай тоже не спросил. У них за обедом шёл свой ровный разговор: Анна рассказывала Аграфене про подругу Веру Мохначёву, которая на следующей неделе уезжает к родне в Тверь. Николай слушал.

После обеда — тихая пауза. Я в кабинете до пяти. Зелёная тетрадь, текущая повестка, выписки из папки «Кирпичный завод 1882». Перечитал все документы по товариществу Морозкина — последний раз перед понедельником. Ничего нового, всё в порядке: нотариальное оформление выхода из пайщиков от декабря восемьдесят первого, протоколы собраний, акт первой партии Хомутова, договор аренды земельного участка. Бумаги ровные, ответы на любые вопросы готовы.

К пяти я вышел в сад. Аграфена в гостиной с вязанием. Анна на скамейке в саду читала Кургановскую книгу про Закавказье. Николай у себя с математической задачей. Глафира на кухне с холодной закуской на ужин.

Я сел на скамейку в дальнем углу сада, под старой сиренью. Воскресный вечер тёплый. Грачей нет — улетели. Голос Анны через сад:

— Папа. Хочешь, я тебе вслух почитаю? Курганов очень хорошо описывает грузинскую гостеприимность. Тебе на твою рабочую неделю было бы полезно.

Это было её собственное решение — не из жалости к отцу, а из тёплой инициативы взрослой дочери. Я принял.

— Хочу. Иди.

Анна перешла ко мне на скамейку. Открыла книгу, нашла место. Прочла два абзаца ровным голосом — уже не девичьим, как в декабре, а тем, который выработался у неё за полгода Бестужевских курсов. Курганов писал:

«Хозяин не задаёт гостю вопроса о цели приезда, пока тот не отдохнёт. Гость может неделю прожить в доме, и хозяин ни разу не спросит, зачем он приехал. Это не равнодушие — это уважение к свободе гостя. Гость говорит, когда сам хочет».

Анна закрыла книгу.

— Это, мне кажется, на твою неделю годится. У тебя в управе — много гостей с разными вопросами. Может быть, надо им давать время.

Я посмотрел на Анну. Она сидела рядом, спокойная, в простом домашнем платье, с книгой на коленях. Это была первая её педагогическая нота для меня — не в смысле обучения, а в смысле обмена опытом между равными. У дочери в её девятнадцать к отцу в его сорок с лишним.

— Аннушка. Я это записал у себя. Спасибо.

Мы посидели на скамейке ещё минут десять. Аграфена в гостиной видела через окно — улыбалась.

В понедельник двадцать седьмого июня я пришёл в управу к восьми утра. Сычёв уже на месте — пришёл ещё раньше, как всегда. У него на столе — отдельная папка, новая, синяя, с надписью его собственной рукой: «Расследование „И. Г.“ 26.06.1882». Видимо, в воскресенье он работал.

Сычёв ко мне с этой папкой к девяти.

— Павел Андреевич. Я Вам по «И. Г.» за выходные подготовил две версии. Если можно — расскажу обе, потом доложу к одной.

— Слушаю.

Он сел в кресло напротив, снял пенсне, протёр о сюртук, надел.

— Версия первая. Я в субботу написал короткое письмо моему старому другу — Александру Никаноровичу Голицыну, бывшему служащему Минюста, который вышел в отставку в восьмидесятом году и сейчас живёт в Подмосковье у дочери. Я его знаю с шестидесятых, мы с ним вместе работали в губернском правлении в шестьдесят шестом, два года. Голицын в Минюсте проработал пятнадцать лет, у него там обширное знакомство, в том числе у канцелярии Раздольского. Я ему попросил коротко: есть ли в окружении Раздольского чиновник с инициалами «И. Г.» — младший делопроизводитель, помощник, или младший советник. Это первая версия — она уйдёт сегодня утром, ответ через десять-двенадцать дней по почте, не раньше.

— Это слишком долго.

— Согласен. Поэтому версия вторая — она у меня уже есть. Я в воскресенье целый день перечитывал газеты «Правительственный вестник» и «Казанский телеграф» за весну. Искал упоминания людей с инициалами «И. Г.» в контексте Минюста. Нашёл одну: в «Правительственном вестнике» от двадцать третьего апреля — «Иван Григорьевич Глебов, младший делопроизводитель Минюста, причислен к департаменту общих дел». Это, Павел Андреевич, тот же департамент, в котором служит Раздольский. То есть Глебов с двадцать третьего апреля — в подведомственности Раздольского как младший делопроизводитель. Если «И. Г.» — это инициалы Ивана Григорьевича Глебова, то у Гордеева в Петербурге есть конкретный человек.

Я слушал молча.

— А что мы про Глебова знаем?

— Мало. Имя я нашёл в одной строчке «Вестника», больше ничего. Но я через Голицына узнаю в течение двух недель — биография, родство, прежнее место службы, возможные связи с Симбирском или Казанью. Если связь с Симбирском есть — это объясняет, почему именно Колесников к нему вышел: они могли пересечься через одного знакомого. Если нет — связь идёт через Гордеева, не через Колесникова, и тогда у нас «И. Г.» — наёмный информатор Гордеева, не симбирский знакомый Колесникова. Это две разные модели работы.

— А по фактам — Глебов в Минюсте с апреля. То есть до апреля Гордеев у Минюста источника не имел, либо он работал через другого. С апреля — Глебов. Что значит, что Гордеев решил проблему доступа к Минюсту в апреле, в то же самое время, когда Манифест дал ему новое окружение для работы.

Сычёв чуть кивнул.

— Это, Павел Андреевич, у меня тоже в голове сложилось. Манифест двадцать девятого апреля — у нас четыре дня. Глебов причислен двадцать третьего апреля — за неделю до Манифеста. То есть Гордеев готовился к новой рамке заранее, через канал в Минюсте, который он завёл за неделю до Манифеста. Это означает, что у Гордеева в Петербурге есть кто-то, кто его снабжает преждевременной информацией. Я не знаю, кто. Но у нас в этом году — это второй уровень противника. Раньше я думал, что Гордеев работает один. Сейчас вижу, что у него есть петербургский партнёр, возможно — два.

— Это меняет картину.

— Меняет. Я её Вам докладываю, чтобы Вы её приняли в свой расчёт.

Я отметил у себя в голове три вещи. Первое: «И. Г.» — Иван Григорьевич Глебов, конкретный младший делопроизводитель Минюста в подведомственности Раздольского, причислен с двадцать третьего апреля. Второе: причисление за неделю до Манифеста — значит, Гордеев готовился к новой рамке заранее. Третье: у Гордеева есть петербургский партнёр, возможно — кто-то рангом выше Глебова, кто организовал само причисление.

Это был — второй уровень противника. До сегодняшнего понедельника я этого уровня не видел.

Сычёв продолжил:

— Что с этим делать? У нас есть три варианта. Первый — ничего. Просто знать, что Глебов есть, и работать через свою защиту. Второй — пустить через Голицына короткий запрос: пусть Голицын через своих в Минюсте намекнёт Раздольскому, что у его делопроизводителя Глебова — внеслужебные связи в провинции. Это поднимет проверку Глебова, и он временно из дела Бережанска выйдет. Третий — самый рискованный — использовать Долгушинский канал через Петра Петровича. Если Пётр Петрович в Минюсте сделает у Раздольского частный запрос про Глебова — это сразу поставит и Глебова, и Раздольского в неудобную позицию. Но это требует от Долгушина младшего конкретного шага в его служебной среде, что у него есть только одно «право», по словам Михаила Петровича. Использовать его на Глебова — значит истратить его на тактическую задачу, а не на стратегическую защиту.

Я молчал несколько секунд.

— Третий вариант пока отложим. Долгушинский канал я хочу беречь для прямой защиты — по Залесскому и кирпичному заводу. Второй вариант — через Голицына — мне нравится. Через две недели Голицын ответит, тогда и подумаем, как именно намекнуть. Первый — тоже идёт сам собой, мы и так знаем.

— Согласен. Я письмо Голицыну сегодня отправлю с расширенным вопросом про Глебова.

— Делайте.

Сычёв забрал свою синюю папку, вышел к своему столу. Я остался в кабинете один.

Это было — расследовательский разворот. До двадцать седьмого июня «И. Г.» был просто инициалами в записке Прохора. Теперь — Иван Григорьевич Глебов, конкретный младший делопроизводитель Минюста в подведомственности Раздольского. У Гордеева есть петербургский канал. Это новый уровень его работы.

Никита приехал из Симбирска поздно к понедельничному вечеру — на ночном пароходе, к восьми вечера на бережанскую пристань. Морозкин его принял у себя; в полдевятого Никита был у Морозкина дома. К десяти Морозкин прислал мне короткую записку: «Никита привёз. Завтра утром привезу к Вам в управу подробно. С. М.».

Записку прочёл, лёг спать рано — нужно отдохнуть перед вторником.

Во вторник двадцать восьмого июня в десять Морозкин был в управе. С ним — три листа Никитиных справок.

Он сел в кресло напротив, не торопясь развернул листы. На столе — самовар не дошёл, я в этот час чая не пил, сразу к делу.

— Павел Андреевич. Никита привёз три справки. Первая — реальная биография Колесникова.

Морозкин начал читать с первого листа.

— Андрей Кузьмич Колесников, мещанин Симбирска, сорок два года. Не сукноторговец. Бывший канцелярский служащий Симбирского губернского правления. Прослужил там четырнадцать лет — с шестьдесят пятого по семьдесят девятый. Ушёл в отставку «по состоянию здоровья» — на самом деле после внутреннего скандала: был обвинён в растрате на четыреста рублей, дело замяли через старших родственников, но из канцелярии выгнали. С восьмидесятого года жил в Симбирске на льняную торговлю своего двоюродного брата — где себя позиционировал как мелкий партнёр; на самом деле торговля шла без его участия, он жил с маленькой ренты от брата, тридцать рублей в месяц.

— Понятно. Бывший растратчик с разрядной биографией.

— Дальше. С декабря восемьдесят первого в Симбирске был трёхнедельный гость — господин Раздольский. Остановился у одного знакомого симбирского нотариуса. Раздольский ездил по торговым делам, но больше встречался с разными людьми; у него были разговоры с разными канцелярскими чиновниками о делах Бережанска. Никита установил, что Колесников у нотариуса встречался с Раздольским один раз, на пятой неделе из его трёх недель пребывания. На двух часах. Это и была их главная встреча. С апреля восемьдесят второго Колесников отправился в Бережанск под видом сукноторговца.

— Раздольский в Симбирске зимой — это уже само по себе важно. Что он там делал?

Морозкин достал второй лист.

— Никита установил: по одной версии, Раздольский ездил по службе Минюста проверять симбирский губернский суд. По другой — по личным делам, его жена родом из Симбирска, у неё там родственники. Никита больше не смог установить — две версии, обе живут в местных слухах. Какая правильная — не знаем.

— Понятно. Третья справка?

— Литерная касса Колесникова. Арендована у старого симбирского типографа Гречина. Гречин дал её Колесникову на полугодовое пользование за тридцать рублей. Касса небольшая, переносная — четыре кубика латуни с литерами шестого кегля. Колесников её взял в апреле восемьдесят второго, перед поездкой в Бережанск.

— То есть он планировал работу с печатными бумагами заранее.

— Заранее. До приезда в Бережанск. Это означает, что вся анонимная переписка с печатными литерами — была у него в плане ещё в апреле, до того, как он у вдовы Воробьёвой поселился.

Морозкин положил листы на стол. Я сидел молча, смотрел на них.

Это была вся картина. Колесников — бывший канцелярский с разрядной биографией, бывший растратчик, с зимы знакомый Раздольскому через одну встречу у нотариуса. Раздольский не его прямой начальник, но симпатизант. Через Раздольского он в апреле получает доступ к Глебову — Глебов снабжает информацией. Колесников приезжает в Бережанск в апреле, ставит литерную кассу, ждёт момента. Анонимка от семнадцатого июня — первый ход. Пакет от двадцать пятого — второй ход или служебное продолжение от Глебова. Тридцатого июня мы ждём формальную бумагу от Раздольского по статье 318.

— Это всё видно как по графикам.

— Я бы Вам ещё одно сказал, Павел Андреевич. У нас по этим справкам — Колесников более-менее обычный человек. Уязвимый, с прошлым. Не сильный противник. Сила в этом ходу — у Глебова и Раздольского. Колесников — инструмент.

— Это понятно. Мы инструмент не атакуем. Мы готовим защиту от тех, кто его направляет.

— Согласен.

Мы посидели молча. Морозкин не торопился уходить. В этот час у него в Бережанске на Заречной никаких неотложных дел не было — лето, фабрика идёт сама по себе, его участие требуется только по утрам.

Через минуту он сказал:

— Павел Андреевич. У меня просьба. Если Вы будете писать Долгушину Михаилу Петровичу про Петра Петровича — я бы хотел приложить от себя короткое письмо тоже. Я с Долгушиным десять лет в гражданской жизни много общался, он у меня в этом году отсутствует, и я бы тоже его поприветствовал. Это не служебное — это личное.

— Это, Савва Парфёнович, не просьба, а одолжение. Я Ваше письмо вложу в свой пакет. Я как раз сегодня хотел Долгушину писать — я решил окончательно использовать его канал.

Морозкин чуть наклонил голову.

— Решили?

— Решил. У нас к тридцатому июня — полная готовность по защите. Бумаги по Залесскому в порядке. Бумаги по товариществу в порядке. Колесников опознан. Глебов опознан. Прохор на четвёртой должности негласного наблюдателя за пакетами — мы его в воскресенье согласовали с Сычёвым в принципе, сегодня официально оформим. Если бумага придёт тридцатого — у нас две недели до тридцатого июля по статье 318 на формирование ответа. В эти две недели мы через Петра Петровича делаем боковой запрос — Долгушин-младший как титулярный советник просит у Раздольского частное ознакомление с моей стороной до начала формального хода. Раздольский такие просьбы удовлетворяет по своей частной привычке. Это — наш ассиметричный ход против их хода. Симметрии нет: у них Глебов внутри Минюста; у нас Долгушин-младший тоже внутри Минюста. Они работают неформально через подчинённого, мы работаем неформально через титулярного советника. Вес — равный.

— Это умно, Павел Андреевич. Я бы это раньше Вам не предлагал — но раз Вы сами решили, значит, момент пришёл.

— Момент пришёл.

Морозкин ушёл. Я остался один. Открыл лист бумаги, начал писать письмо Долгушину в Вятку.

'Михаил Петрович, дорогой друг.

Прошу Вас передать через Петра Петровича в Минюст частный запрос: господину А. М. Раздольскому быть готовым в течение ближайших трёх недель ознакомиться с моей стороной по делу Бережанска до начала формального хода. Подробности и материалы я приложу в следующем письме, которое отправлю к десятому июля.

Это решение я принял в результате расследования, которое показало, что в окружении Раздольского работает информатор Гордеева, младший делопроизводитель Иван Григорьевич Глебов, причисленный к департаменту общих дел двадцать третьего апреля сего года. По этой причине формальный ход может быть начат на основании односторонних материалов, поступивших к Раздольскому от Глебова. Моё право — ознакомить Раздольского со второй стороной до начала формального хода, и Ваш канал через Петра Петровича — единственный известный мне способ сделать это в пределах сроков.

Прошу Вашей помощи. Если Пётр Петрович сочтёт запрос неудобным для своей служебной репутации — я приму отказ без обиды и буду искать другой путь.

С глубоким уважением — П. Стрешнев. 28.06.1882, Бережанск'.

Я перечитал. Запечатал в конверт. Положил рядом — Морозкинское короткое сопроводительное письмо, которое он принёс к полудню. Сычёв пакет отправил сегодня же, заказным, с пристани в три часа.

В зелёной тетради я дописал:

27–28 июня. «И. Г.» опознан — Иван Григорьевич Глебов, младший делопроизводитель Минюста в подведомственности Раздольского, причислен 23.04.1882, гордеевский канал в столице. Колесников — бывший канцелярский служащий Симбирского правления, отставлен по растрате семьдесят девятого года, познакомился с Раздольским в декабре восемьдесят первого. Литерная касса арендована у Гречина в Симбирске. Никита привёз все три справки.

Решение принято: использую Долгушинский канал через Петра Петровича. Симметрия: у них Глебов внутри Минюста, у нас Долгушин-младший. Письмо Долгушину сегодня уйдёт. Окно использования канала — с сегодняшнего дня по 25.07. К пятнице 30.06 — вся защита готова.

К семи вечера во вторник я вернулся домой. Аграфена в гостиной с шалью — на двух третях с половиной, к концу июля закончит. Анна за столиком пишет письмо — Вере Мохначёвой в Тверь. Николай у себя, занимается математикой. Глафира на кухне с холодной закуской.

Я сел в кресло напротив Аграфены. Не заговорил. Аграфена тоже не торопилась.

Через несколько минут:

— Аграфена Тихоновна. У меня сегодня хороший день. Многое уладилось.

— Я слышу. У тебя голос ровный.

— К пятнице будет ясность. Я прошу Вас ничего не делать в эту неделю особенного. Если в субботу или в пятницу мне понадобится отдохнуть тише обычного — я вас попрошу заранее.

— Принято. Я в эти дни просто здесь буду. Шаль вяжу, книгу читаю с Анной, наблюдаю Кольки готовку к поступлению. Это и есть моя работа.

— Спасибо, что Вы — здесь.

Аграфена ничего не сказала на это. Только продолжила вязание, петля в секунду.

Анна за столиком оторвалась от письма:

— Папа. Я Вере пишу про Бережанск. Хочу её к нам в августе пригласить — на неделю. Ты не возражаешь?

— Не возражаю. Если Вера приедет, мы будем рады. Это твоё решение, Аннушка, ты сама с ней о датах договоришься.

— Хорошо. Я в письме предложу с пятнадцатого августа, на семь-десять дней. Ты к этому времени, надеюсь, освободишься от напряжения.

— Надеюсь. Если до десятого июля всё пройдёт по плану — к пятнадцатому августа я буду свободен на ровный отпуск.

Анна улыбнулась маленькой улыбкой, продолжила писать.

Я в кабинет. Открыл зелёную тетрадь.

К пятнице — полная готовность. Вторая печь Хофмана к июлю — пробный обжиг. Школа к сентябрю. Анна, Николай, Аграфена — все в порядке. Двойная жизнь работает. Это и есть второй год.

Закрыл тетрадь. Положил в верхний ящик.

В окне — летний июньский вечер. Из гостиной негромкие голоса: Анна и Аграфена обсуждают что-то про Веру и про лето. Из кухни Глафира звенит посудой. На улице тёплый ровный воздух, ни ветра, ни звука. Тридцатое июня — через два дня. До пятницы — рабочая среда и четверг.

У меня сегодня впервые за весь июнь — ощущение полной готовности к удару, без напряжения. Не боюсь, не жду нервно. Это и есть зрелость второго года.

Я сидел в кабинете, положил руки на стол, смотрел в окно. До среды семь часов сна. До пятницы — три рабочих дня. К пятнице — пакет от Раздольского. После пакета — две недели на ответ.

Всё было готово.