В среду двадцать второго июня я вышел из дому в семь утра. На пристань пешком — это десять минут по Соборной, потом по Купеческой к спуску. Прохор пошёл со мной, с маленькой ручной тележкой для саквояжа и сундука. Аграфена осталась дома — она сразу к пристани не пошла. «Я хочу её встретить в дому, не на пристани. На пристани суета». Я согласен — Аграфене в её шестьдесят четыре идти к семи на пристань тяжело, и это не нужно: первое объятие будет через четверть часа после встречи, дома, не на людях.

Утро было тёплое, с ровным июньским светом, без облаков. Прохор у причального столба сразу за измерением — у него такая привычка, любую возможность использует на работу. Уровень падающий, спокойный — пятый день держится в той же отметке. Я ходил вдоль причала, ждал. Несколько мещан с пристани уже знали, что я встречаю Анну, и аккуратно держались поодаль — это деликатность нижнего города, которой за этот год стало в Бережанске больше.

Пароход пришёл в восемь с пятиминутным опозданием — обычное дело для летнего рейса. На палубе — обычные пассажиры: купцы, мещане, две семьи с детьми из Костромской губернии, несколько крестьян. Я искал глазами Анну.

И увидел.

Анна стояла у борта. В дорожном тёмно-синем платье, в простой соломенной шляпке с одной лентой. У её ног — небольшой саквояж и сундук с книгами; тот же сундук, что увозила в октябре, я его узнал по углу с медной обивкой. Она смотрела на бережанскую пристань с тем выражением, которое у возвращающихся домой бывает часто — смесь облегчения и лёгкой растерянности от встречи с прошлым, которое за полгода стало уже немного чужим.

Она увидела меня. Подняла руку. Не помахала — подняла, как при служебном приветствии.

Это было новое.

Декабрьская Анна, та, что уезжала в октябре с двумя саквояжами и в слезах на пристани, помахала бы. Эта — подняла, как делают приветствие, когда дистанция между двумя людьми требует не эмоции, а отметки.

Я поднял руку в ответ.

Сходни. Анна сошла одной из первых из своей очереди. Подошла ровным шагом, не торопясь. У берега — короткое объятие. Длилось секунды две, не три, не пять. Без излишества, с твёрдой материнской мерой, которая удивительна для девятнадцатилетней.

— Папа.

— Аннушка.

Это и был весь диалог на пристани.

Прохор подбежал с тележкой, забрал саквояж и сундук. Ерофей у выхода с экипажем (в июне санки не нужны; летний экипаж, открытый, с навесом для солнца). Мы пошли к нему пешком — я и Анна, Прохор с поклажей сзади.

В экипаже короткий разговор.

— Дорога была хорошей. С Ольгой попрощались в Костроме. Она у себя дома до конца лета. Мы с ней спишемся в августе про осенний семестр. Пароход шёл всю ночь, я спала плохо, но не страшно — каюта в третьем классе, шумно, но ничего.

— У нас всё готово к твоему приезду. Аграфена Тихоновна тебя ждёт в гостиной. Николай в семь утра ушёл на пристань встречать — мы с Прохором его еле уговорили вернуться домой; он хотел тоже встречать, но мы решили, что Аграфене нужен помощник у крыльца, и Николай согласился.

— А заводская работа Николая закончилась?

— Закончилась первого июня. Он сейчас на каникулах перед поступлением. Аттестат у него с прошлой недели — пять по истории, выпускной семестр окончен.

Анна слушала. У неё на лице — спокойное удовлетворение. Без особенных эмоций, без декламаций.

— Пап. Я тебя в письмах столько за зиму, что сейчас неловко словами. Мне нужно несколько часов на дом, на бабушку, на Колю — потом будем разговаривать.

— Конечно. У тебя весь день. Я в три ухожу на инвентаризацию фабричной школы у Варвары Алексеевны Рязанцевой — деловая встреча, она ждёт. Вернусь к шести. До трёх — дом. С шести вечером — снова дом.

— Хорошо.

Она это сказала без вопросов. Без интонации. Просто «хорошо».

Аграфена ей про Варвару наверняка уже намекала в одном из весенних писем — у Аграфены это в характере, и я помнил, что в апреле она, узнав о моём визите на Торговую от Морозкиной-сестры, в следующем письме Анне могла мельком упомянуть. Но Анна не задала вопроса. Это её петербургская сухая мера: расспрашивать только то, что нужно для дела, личное оставлять до момента, когда другая сторона заговорит сама.

Я внутренне отметил это и продолжил молчать. Если она захочет спросить — спросит сама.

К дому подъехали к девяти. У крыльца — Аграфена (вышла, услышав экипаж), Николай, Глафира с белым полотенцем в руках (она его всегда держит, когда встречает в дому — это её собственный ритуал).

Аграфена обняла Анну долго. Это первое объятие за восемь месяцев — Анна уезжала в октябре, последнее объятие было на пристани при отъезде. Аграфена без слов прижала к груди, потом крест-накрест в две щеки, по-старому. Анна обняла в ответ — твёрдо, ровно. Не плакала. Аграфена в этот раз сдержалась тоже — глаза увлажнились, но не расплакалась.

— Аннушка. Похудела.

— Бабушка, я не похудела. Это так одежда лежит — я в этом платье хожу с первой недели, оно мне свободно.

— Похудела, я вижу. Глаза другие, лицо тоньше. Это от Петербурга и от лекций. Мы тебя за лето откормим — Глафира уже три обеда подряд жарит твоё любимое.

— Бабушка, я не сильно голодная.

— Голодная, не голодная — а съешь. У нас сегодня щи с курицей, потом баранина, потом пирог с малиной. Глафира собрала вчера в саду первую малину, специально к твоему приезду оставила.

Анна улыбнулась. Улыбка была взрослая — не широкая, как в декабре. Маленькая, в углу рта, спокойная.

С Николаем — короткое мужское объятие.

— Здравствуй, сестра.

— Здравствуй, Коля.

Это и весь обмен между ними при всех. У них всегда так — короткий обмен на людях, длинные разговоры наедине. Анна за полгода в Петербурге, Николай за полгода в седьмом классе и взрослении — встретятся вечером в кабинете Николая, поговорят на час-два.

Глафира приняла шляпку и накидку, повесила в передней. Анна провела ладонью по знакомой вешалке — простое движение, но у меня в голове отметилось: она проверяет, что дом тот же. Это маркер возвращения.

Поднялись на второй этаж. В её комнату.

Та же, что была — окнами на сад, с её книжной полкой и письменным столом. Аграфена за полгода внесла маленькие изменения: переставила лампу на правый угол стола (Анна привыкла на левом, но Аграфена в марте переставила, чтобы свет шёл с другой стороны и пыль не оседала на корешках — типичное Аграфенинское рачительство), постелила новое одеяло (старое заносилось), на столе свежая чернильница (Глафира налила утром свежие чернила специально к приезду).

Анна оглядела комнату. Подошла к окну.

Я стоял у двери. Сказал тихо:

— Аннушка. Если хочешь побыть одна — я выйду.

— Папа. Не уходи. Постой.

Она помолчала, глядя на сад.

— Я в Петербурге часто думала об этом окне. Не специально, само. Как будто в голове есть точка, к которой я прикреплена, и эта точка — здесь, у этого окна с видом на сад. Я когда уезжала, не знала, что она у меня есть. Сейчас знаю.

Я ничего не сказал. Постоял у двери.

Анна обернулась.

— Это, наверное, и есть «домой вернулась». Я думала, это по-другому. А это — про окно.

— Это по-разному у каждого. У тебя — про окно. У меня в этом году — про грачей у тополя за собором.

— Их сейчас нет?

— Улетели в начале июня. Птенцы оперились, пошли разлетаться.

— Жалко.

— Они вернутся в октябре. Это годовой ритм.

Анна кивнула. Села к письменному столу, провела рукой по столешнице, снова обернулась к окну.

Я вышел. Закрыл за собой дверь.

В коридоре остановился. У Анны впервые в жизни в этом доме появилось различение «дом как место» и «дом как чувство». Это её взросление, которое я сразу почувствовал, и у которого нет лучшего знака, чем простая фраза о точке прикрепления к окну.

В Нижнеярске у меня такого никогда не было. Я свою квартиру на Бутурлина за двадцать лет жизни в ней так и не привязал к себе ни одним окном, ни одним углом. Уезжать оттуда было бы безболезненно — я в этом смысле был кочевник в собственной квартире. Анна в её девятнадцать уже знает то, чего я в свои сорок с лишним не знал. Это меня в этот момент удивило больше всего остального.

Я спустился вниз. Аграфена в гостиной складывала свою корзину с вязанием — она сегодня вязать не будет, у неё другой ритм.

— Павел. Она у себя?

— У окна. Сказала, что не хочет одна, но и говорить не хочет. Я постоял минуту и вышел.

— Это правильно. Она через час спустится сама.

К обеду Анна спустилась. Переоделась в простое домашнее платье из её бережанского гардероба — тёмно-зелёное с белой отделкой, из тех, что носила ещё в прошлой осени. Аграфена это сразу отметила.

— Это платье у тебя ещё с осени восьмидесятого. Ты его в Петербург не брала — оставила у нас. Помнишь?

— Помню. Я его именно поэтому выбрала. Хотелось какую-то знакомую вещь надеть. Мне она понравилась — годится.

Аграфена одобрительно протянула руку, погладила Анну по рукаву платья — короткое материнское движение проверки. Я внутренне отметил: Анна сознательно выбирает старую вещь как маркер возвращения. Это тонкое петербургское упражнение в самонаблюдении, которое у девятнадцатилетней в провинции редко встречается.

За обедом разговор шёл обычный — про дорогу, про Ольгу, про Веру Мохначёву. Вера осталась в Петербурге, через неделю поедет в Тверь, они с Анной спишутся в июле. Про лекции Сеченова — короткая Аннина любимая фраза:

— Он стал говорить медленнее. Это не возраст — это, мне кажется, такое внутреннее решение. Студенты записывают точнее.

Аграфена слушала не вмешиваясь — она в этих петербургских материях не разбирается, но слушает с интересом. У неё на лице — то ровное спокойствие старшей женщины, которая в этом году научилась не быть в центре каждого разговора, а быть фоном, в котором другие говорят свободнее.

Николай в середине обеда попытался рассказать Анне про новую вторую печь Хофмана на двенадцать камер — заводская тема, в которой он за май-июнь стал свободнее.

— Анна, у нас сейчас на заводе строится новая печь, на двенадцать камер. Это значительно больше первой — кольцевая, по проекту Хофмана, такие в Германии стоят на крупных заводах. Внутренняя кладка камер начнётся в конце июня, к июлю будет готова, обвязка железом…

Он остановился, подбирая слова. У него на заводе за май-июнь набралось много технических деталей, и он, видимо, хотел показать сестре, что знает их, но вышло, что он начал перечислять.

Анна мягко перебила:

— Коля, ты говоришь про печь, а я не про неё хочу — я про твою работу там. Что ты там делал?

Николай остановился. Подумал.

— Я там… считал кирпичи. И сортировал. И ходил с Хомутовым по площадке.

— Тебе понравилось?

— Понравилось. Только я не понял, нравится ли мне это как работа на всю жизнь, или только на эту весну. Папа говорит, не торопись с решением.

— Папа правильно говорит.

Анна сделала глоток чая. Помолчала.

— Я в моих девятнадцать тоже не до конца уверена в своём. Бестужевские курсы я выбрала, но что я с ними буду делать через пять лет, не знаю. Это, наверное, у нас с тобой общее свойство.

Я слушал и улыбался в бороду. Анна впервые за обедом сказала фразу, в которой она и Николай — равные взрослые с общим затруднением. Это не только её выросшая мера, это её признание брата как такого же взрослого, что для девятнадцатилетней редкость.

Николай чуть выпрямился. У него на лице — то выражение, которое бывает у младшего, когда старший впервые обращается с ним на равных. Серьёзное удовольствие, без лишней реакции.

Аграфена за столом посмотрела на меня. У неё в глазах — короткая отметка: «ты это видел». Я тоже посмотрел в ответ — да, видел.

После обеда Анна снова поднялась к себе. Сказала, что хочет разобрать сундук, посмотреть свои книги, отдохнуть. Аграфена осталась в гостиной с вязанием. Глафира убирала со стола.

Я в этот момент посмотрел на часы — половина третьего. До Варвары пятнадцать минут.

В три без четверти я вышел из дому. Идти до Торговой четырнадцати — десять минут пешком. На пороге у Варвары — Прасковья Игнатьевна.

— Барыня в малой гостиной, проходите. Кашин Сергей Николаевич уже здесь.

В малой гостиной, той же, что в апреле — Варвара, Кашин-исправник, и Краснов. На круглом столе — папка с документами по школе. Чай не накрыт — это рабочая встреча, не визит.

Варвара встала, протянула руку. В этом году к концу июня она стала здороваться более прямо, почти как мужчина в служебной встрече, что для бережанской купчихи небанально.

— Здравствуйте, Павел Андреевич. Сергей Николаевич с Александром Кирилловичем уже подняли документы. Я прошу Вас сесть, мы за час закроем основной список.

Я сел.

Инвентаризация шла по списку. Помещение готово на девяносто процентов. Две классные комнаты при соборе, побелены, парты установлены (тридцать мест при двух за партой), доска чёрная установлена, свет от двух больших окон достаточный. Учебные пособия — буквари, грифельные доски, мел, бумага, чернила, перья — заказаны через Сапожникова, прибудут к пятнадцатому августа.

Учитель — Варвара через свой казанский канал нашла. Бывший семинарист Симон Афанасьевич Лещев, тридцать два года, выпуск Казанской духовной семинарии семьдесят второго года, работал учителем приходской школы в Казани пять лет, потом в частной гимназии два года, готов переехать в Бережанск с первого сентября на оклад тридцать пять рублей в месяц с коштом. Я принял кандидатуру без обсуждения — Варваринский казанский канал у меня не вызывал сомнений после её апрельских формулировок. Краснов составит формальный договор с Лещевым к концу июля.

Список учеников — тридцать человек. Пятнадцать от фабрики Варвары — она составила список лично, по возрасту от семи до двенадцати, с краткой характеристикой каждого. Пятнадцать от воскресной школы Краснова — по его списку, дети мещан и купцов третьей гильдии. Все списки утверждены.

Кашин записал основные пункты в свою служебную книжку — он у меня в этом году ведёт отдельную запись по школе, чтобы ничего не упустить. Краснов: к понедельнику двадцать седьмому июня подаст в управу формальный пакет на одобрение думой во второй её повестке.

К четырём заседание окончилось. Кашин и Краснов начали собираться.

Варвара мне:

— Павел Андреевич. Ещё одно. У меня к Вам просьба не по школе, по другому. Если у Вас есть свободные пять минут — задержитесь, я Вас провожу до калитки.

Кашин и Краснов попрощались, ушли первыми. Варвара отвела меня к лестнице.

На лестничной площадке остановилась. Прасковья Игнатьевна была уже внизу, у передней — на средней дистанции, не подслушивающая.

— Я по городу слышала, что у Вас дочь сегодня вернулась из Петербурга.

— Анна. С утра. К восьми пристань встречала.

Варвара подумала секунды три. Потом сказала:

— Я не знаю, как это сейчас принято в Бережанске. В моей семье, когда я была девятнадцати, к нашему дому в первую неделю никто не приходил с визитами — было правило давать вернувшейся неделю на дом. Я хотела бы Вас попросить — если Анна Павловна захочет в эту неделю или в следующую зайти ко мне в гости — только потому, что захочет, не потому, что это так положено или потому, что я её бы хотела видеть, — я её приму. Если она не захочет — я тоже пойму. Передайте, пожалуйста, Анне это в той форме, в какой считаете нужным. Без давления.

Это было — исключительно тонкая Варваринская формула. Она не звала в гости. Она открывала дверь и оставляла решение Анне.

Я отметил себе короткое: она первый раз называет Анну «Анна Павловна», по имени-отчеству. Для Варвары Анна — взрослая, не «дочка Стрешнева».

— Спасибо, Варвара Алексеевна. Я Анне это передам — в той форме, как Вы сказали. Без давления.

— Хорошо. До свидания, Павел Андреевич.

— До свидания.

У калитки Прасковья Игнатьевна провожала. Передала привет Аграфене, как в апреле.

Я пошёл к себе. По дороге думал: Варвара в этом году образец того, как взрослая женщина включает молодую женщину в свой круг без давления. Она не говорит «я хочу встретиться с Анной». Она говорит «если Анна захочет, я приму». Это её этический почерк — тот же, что в апреле с проектом школы. Соучредительство, не благотворительность; партнёрство, не помощь; открытая дверь, не зов.

К шести я был дома. Анна и Аграфена в гостиной — разговаривали, Анна сидела рядом с бабушкой, у Аграфены на коленях вязание (она вяжет в эти дни уже не свитер для Николая, тот закончен, а небольшую шаль для Анны, чтобы подарить к августу — только Анне про это пока не сказано, Аграфена держит как сюрприз). Глафира готовила ужин на кухне.

Я сел в кресло. Аграфена:

— Павел. Как у Варвары Алексеевны?

— Школа готова на девяносто процентов. Учитель найден — Лещев из Казани, с сентября. Учеников тридцать, по пятнадцать от Варвары и Краснова. Открытие первого сентября по графику.

Анна слушала спокойно, не перебивая. У неё на лице — нейтральный интерес: новая для неё тема, но не близкая. Она в Петербурге за полгода привыкла к тому, что в семье обсуждаются городские дела, и её участие в них — не как у дочери городского головы, а как у взрослой, которая слушает рабочие отчёты.

Я продолжил, обращаясь уже к Анне:

— Аннушка. Варвара Алексеевна тебя просила кое-что передать. Я постараюсь словами, как она просила.

— Слушаю.

— Она говорит, что когда она была девятнадцати, к ней в первую неделю после возвращения из дальней дороги никто не приходил — было правило давать вернувшейся неделю на дом. Поэтому она тебя сама в гости не зовёт. Но если ты сама захочешь зайти к ней — в эту неделю, в следующую, в любое время — она тебя примет. Без обязательства. Если не захочешь — она поймёт.

Аграфена в этот момент посмотрела на Анну. Анна — не сразу.

Подумала несколько секунд. Потом сказала ровно:

— Это редкая по форме просьба. Она у вас давно в Бережанске такая или это её собственное?

— Она такая давно. Но я её узнал по-настоящему в этом году.

— Я подумаю. Скажу тебе через день-два, папа.

— Хорошо.

Это было всё. Анна не сказала ни «я пойду», ни «я не пойду». Подумает.

Аграфена кивнула, продолжила вязание.

Ужин шёл негромко. Простой, домашний — щи доедены к обеду, к вечеру Глафира подала холодную закуску с куском баранины, оставшимся от обеда, и тёплый малиновый пирог. Аграфена ела медленно, с явным удовольствием от того, что Анна за столом. Николай — почти молча, но в его молчании в этот вечер чувствовалось что-то новое: сосредоточенность, не подростковая, а серьёзная. Завтра у них с Анной будет разговор за чаем, длинный.

В девять Анна поднялась.

— Я лягу пораньше. Вторая бессонная ночь — устала.

— Спокойной ночи, Аннушка.

— Спокойной ночи, папа. Спокойной ночи, бабушка.

Поцеловала Аграфену в щёку, подошла к Николаю, тронула его за плечо. Ушла.

Аграфена после её ухода тихо мне:

— Павел. Я её сегодня очень рада видеть. Она не такая, как уезжала. Это хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо. Девочка в девятнадцать должна меняться. Если бы она вернулась такой же, как уехала, я бы беспокоилась — значит, ничему не научилась. А она научилась. И — у неё новое, что у нас в доме раньше не было. Манера думать, прежде чем говорить. Это редкое, я ценю.

— У вас это тоже есть, Аграфена Тихоновна.

— У меня от возраста. У неё от учёбы. Это две разные вещи, но они хорошо складываются.

Я кивнул.

Четверг и пятница прошли обычными домашними днями. Анна гуляла по саду, читала, сидела у окна, разбирала книги в сундуке. Со мной — короткие обмены, без особенных тем, которые я не запоминаю по строчкам, но запоминаю по тону: ровный, спокойный, без напряжения.

С Николаем — длинный разговор за чаем в четверг вечером. Я в нём не участвовал — они уехали в столовую к Глафириной маленькой кухонной комнате, где Глафира им подала отдельный чайник, и просидели там час с лишним. О чём разговаривали — Анна мне на следующий день сказала коротко: «Коля стал взрослее, чем я думала. Мы говорили про его выбор института. Он, кажется, склоняется к Институту инженеров путей сообщения, о чём ему Кулебякин рассказывал. Я ему ничего не советовала — это его выбор. Но я его выслушала, и это было важно для нас обоих».

С Аграфеной — большой разговор в четверг после обеда. Аграфена показала Анне пять подарочных книг Курганова на полке в её собственной комнате (в матушкиной, как она про неё говорит). Анна впервые услышала про Курганова — Аграфена в её петербургские письма про него не писала, эта линия открылась только в этот год. Анна заинтересовалась, попросила одну книгу для прочтения — Аграфена дала ей самую тонкую, про путешествие по Закавказью семидесятых годов, та, что Аграфена сама перечитывала после Манифеста.

К пятнице утром Анна сказала мне:

— Папа. Я в субботу к Варваре Алексеевне зайду. Если она не возражает — я бы хотела во второй половине дня, к четырём.

— Хорошо. Я через Прохора Прасковье Игнатьевне передам сегодня же. Если у Варвары Алексеевны в субботу в четыре есть время — она тебя примет. Если нет — мы перенесём. Я тебе к вечеру скажу.

— Спасибо.

Я записал в зелёной тетради короткую строчку: «Анна решила. Пойдёт».

Параллельно в эти дни у меня в управе шла рабочая работа по третьему ходу. Сычёв принёс выписки документов по Залесскому и товариществу Морозкина — всё в порядке, никаких дыр, материал готов к любому официальному запросу. Морозкин докладывал по нижнему городу: Колесников у вдовы Воробьёвой ведёт себя тихо, никаких новых ходов; в среду двадцать второго встречался с приезжим из Симбирска, видимо, помощником, имени не установили. К пятнице двадцать четвёртого общая картина прежняя: ждём возвращения Никиты из Симбирска и решения по минюстовскому каналу.

В пятницу вечером я сделал в зелёной тетради подведение недели:

22–24 июня. Анна дома. Не такая, как уезжала. Появилась петербургская сухая мера, привычка к самонаблюдению, признание брата как равного. Решений по Кошкину не задавала, я не спрашивал. Варвара Алексеевна передала через меня тонкую просьбу: дверь открыта, если Анна захочет. Анна решила пойти в субботу. Это её первое самостоятельное взрослое решение по социальному кругу в Бережанске. Я не вмешиваюсь.

Подумал, дописал:

По третьему ходу — спокойно, никаких новых движений, ждём Никиту из Симбирска к 27.06. Колесников не действует. Долгушинский канал в резерве. Время работает на нас.

Закрыл тетрадь.

В пятницу вечер сидел в гостиной с Аграфеной и Анной. Анна привезла из Петербурга небольшой картонный альбом с фотографиями подруг по Бестужевским курсам — Веры Мохначёвой, Ольги Харьковской, ещё двух девушек, имена которых я слышу впервые. Анна показывала Аграфене.

Аграфена долго смотрела на фотографию Ольги Харьковской — карточка простая, петербургский фотограф, девушка в строгом платье, лицо серьёзное.

— У неё хорошее лицо. Прямое. Ты её к нам в гости пригласишь когда-нибудь — мне будет интересно с ней познакомиться.

— Я её приглашу зимой, бабушка. Она сейчас в Костроме до сентября, в сентябре поедет в Петербург на занятия. Может быть, в декабрьские каникулы заедет к нам по дороге.

— Хорошо.

Аграфена закрыла альбом. Положила на стол рядом со своим вязанием. Анна осталась рядом с ней, ещё минуту сидели тихо.

Я смотрел на этих двух женщин — старую и молодую — за их разговором о третьей, петербургской, девушке, и думал: у меня в этом доме за полтора года сложилось что-то, чего у меня в Нижнеярске не было — три поколения женщин, разговаривающих о четвёртом, с интересом и без иерархии. Это и есть семья в полной форме.

В десять Анна снова поднялась к себе — она в эти дни ложится рано, накопленная за полгода усталость от пансиона ещё не отошла. Аграфена осталась с вязанием.

Я в кабинет. Зелёная тетрадь закрыта. На столе — Сычёвские выписки документов, Морозкинские заметки, прохоровские дневные измерения уровня воды (в эту неделю он передаёт мне их каждый вечер вместе с заметкой про погоду).

В верхнем ящике — пустая банка от долгушинского варенья, три весенних Анниных письма, два долгушинских листа из Вятки, надписанный Сычёвским почерком конверт с анонимкой.

Городской вечер тихий. Грачей не слышно — улетели. До октября их не будет.

Я погасил лампу.