Через три дня после того утра, о котором я сейчас расскажу, я в кабинете открою новую зелёную тетрадь и сделаю в ней запись о тихой годовщине первого марта. Это будет утро понедельника, двадцатое июня. А сейчас — пятница, семнадцатое, и в управу через посыльного только что доставлен один странный конверт.

Сычёв принял его в десятом часу у крыльца. Посыльный — мещанин лет двадцати, незнакомый, в простом сером сюртуке, без особенных примет. На пристани таких в день проходит две сотни. Сказал: письмо передано ему неизвестным мужчиной у пристанского трактира с поручением отнести в управу за десять копеек. Мужчина был лет сорока, в обычном сюртуке, в шляпе с опущенными полями. Имени не назвал. Десять копеек посыльный получил вперёд.

Сычёв расспросил его подробнее — где стоял, в какую сторону ушёл, какого цвета сапоги. Посыльный отвечал без раздумий, с явным желанием помочь, но без знаний — мужчина в шляпе пошёл в сторону Соборной, а на Соборной в эту пятницу было пятьсот человек. След потерян сразу.

Сычёв отпустил посыльного. Конверт — простой, серый, бумажный, из казённой почтовой лавки на пристани (по копейке за лист, такие держат у себя все мещане Бережанска для срочной переписки). Адресован: «Городскому голове Бережанска П. А. Стрешневу. Лично». Подпись на конверте — печатная, не от руки. Это было — первое замечание Сычёва.

Печатные буквы в подписи на провинциальном конверте — редкость. В Бережанске анонимные письма пишут от руки, со сжатым почерком или с подписью «доброжелатель», и эту манеру у нас знают давно — Сычёв за сорок один год службы прочёл, наверное, штук тридцать таких. Тут — типографский шрифт. Это означало: автор имеет доступ к литерам — либо из типографии, либо из старой ручной литерной кассы, какие держат у себя нотариусы и приставы для печатей и форменных бланков.

Сычёв конверт не открыл. Отнёс к себе в приёмную, положил под стопку исходящих бумаг. У него в этот день был свой ритм — мне в управу к восьми, в десять я ушёл к Серафиму в ризницу согласовывать воскресную литургию, в час был обед дома с Аграфеной, в три повестка по летнему водопою. Сычёв нашёл момент только в обеденный перерыв, когда я был дома. Перебрал бумаги, наткнулся на конверт. Подержал в руке. Положил обратно.

Это, как я узнал потом из его собственной записки, было его первое решение по этому письму. Он его не открыл сразу — дал себе ночь подумать. Сычёв в служебной практике у меня за этот год дошёл до того уровня осторожности, на котором решения по необычным бумагам он принимает не одним движением, а в два-три приёма с перерывами. Это привычка старого секретаря, в которой я раньше не имел повода усомниться.

В тот же день вечером в кабинет принесли второе письмо — другого порядка. Анна. Аккуратный белый конверт с маленьким тиснением «А. С.» в углу — её обычная бумага из маленькой канцелярской лавки в Гостином дворе на Васильевском. Письмо короткое, на одной странице.

«Папа. Выезжаю в субботу одиннадцатого утром, поезд до Москвы, дальше через Кострому, Казань, Свияжск. В дороге четыре дня. Должна быть в Бережанске в среду двадцать второго к вечеру. Со мной едет Ольга Харьковская — в Костроме сходит, дальше я одна. Не беспокойся. У меня всё хорошо, экзамены сдала, лето открылось, теперь домой. Целую. Анна».

Я перечёл два раза. Положил в верхний ящик к зимним и весенним. Прочёл Аграфене — она кивнула, «встретим». У неё на лице было то ровное удовлетворение, которое проявляется к концу долгого ожидания: дочь возвращается, дом готов, неделя укладывается в правильную последовательность.

Я в этот пятничный вечер был спокоен. Анна в дороге, Николай завтра получает аттестат, в воскресенье литургия, в воскресенье обед.

Что в Сычёвской приёмной под стопкой бумаг лежит серый конверт с печатной подписью — я не знал.

В субботу восемнадцатого июня Сычёв пришёл в управу к восьми утра. Меня в этот день в управе не было — я ушёл с Морозкиным к фабричной школе на инвентаризацию помещения. Сычёв был один. Открыл конверт.

Внутри — один лист, плотная белая бумага, на которой текст не от руки и не печатный, а тот же тип шрифта, что на конверте: типографские литеры, набранные вручную и отпечатанные на простом ручном прессе. Шрифт — шестой кегль, аккуратный, ровный. Буквы стоят каждая строго, без типичных для ручной работы перекосов. Кто-то умеет работать с литерной кассой профессионально.

Текст:

'Господину Городскому Голове.

Считаю своим долгом сообщить, что в Бережанске продолжаются известные Вам злоупотребления управского порядка, в частности — в деле инспектора Залесского, который Вашим личным распоряжением был оставлен в воскресной школе вопреки указанию Казанского учебного округа. Доношу также, что в кирпичном товариществе Морозкина, в котором Вы являетесь формально вышедшим пайщиком, сохраняются непрозрачные расчёты в Вашу пользу, что было предметом инспекции советника Овсянникова в феврале сего года, но осталось ею не закрыто.

Прошу Вашего рассмотрения и обращаю внимание, что копия настоящего письма направлена в Казанское губернское правление, советнику И. А. Варфоломееву, а также в Министерство Внутренних Дел, в департамент общих дел, на имя А. М. Раздольского, в качестве предупреждения о возможном новом ходе по делу.

Доброжелатель Бережанска.

17 июня 1882 г.'

Сычёв прочёл. Положил лист на стол. Сидел над ним полчаса.

Это было — не глупая анонимка. Не угроза, не атака. Уведомление. Сделано так, чтобы я в первую очередь понял: те же копии отправлены в Казань Варфоломееву и в Петербург Раздольскому. Через неделю Раздольский получит свой экземпляр. Через две с лишним недели — а если по точному правилу служебного хода, то ровно тридцать дней с этого момента, то есть к семнадцатому июля — может прийти формальная бумага по статье 318 Уложения уголовного. Это давало мне четыре недели на подготовку.

Сычёв перечёл. Отметил три замечания.

Первое — печатные литеры. Не Бережанский почерк. Не Кашин-исправник, не нотариус Пивоваров. Никто в Бережанске с Гордеевым этого не делал бы — у каждого из них есть своя профессиональная мера, через которую они не перейдут. Литеры приходят откуда-то ещё. Это первый признак, что у Гордеева в этом ходу есть третий человек, и он не местный.

Второе — точная ссылка на статью 318. Знание не из газет, а из канцелярии. У провинциального купца такого знания обычно нет; у писца в окружном суде — есть; у канцелярского служащего в губернском правлении — есть; у чиновника в Минюсте — есть.

Третье — упоминание Раздольского по имени-отчеству. Газеты в Казани и Бережанске Раздольского по имени-отчеству не упоминали. Имя А. М. Раздольский в провинциальной прессе появляется только в инициалах, в общем тоне «один из чиновников Минюста». Знание полного имени-отчества — это знание из канцелярии, не из газет.

Сычёв отметил себе три точки. Сложил их вместе. Получил вывод: у Гордеева в этом ходу третий человек, не местный, имеющий канцелярский опыт. Возможно — приехал в Бережанск недавно. Возможно — связан с нотариальной или типографской работой.

Положил лист в специальный конверт собственной руки. Надписал на конверте чёрными чернилами:

«Анонимка от 17.06.1882. Принята управой 17.06 в десять утра. Прочтена Сычёвым 18.06 в восемь утра. Голове до возвращения с воскресной литургии и обеда не передана. Причина: сохранение его служебного спокойствия в неделю выпускной экзаменации сына и приезда дочери из Петербурга. Передам в понедельник 20.06 утром. Сычёв».

Поставил дату — 18.06.1882. Положил конверт в свой средний ящик стола, под папку «Текущие исходящие». Запер ящик.

В этот же день, в субботу днём, Прохор стоял на пристани за измерением уровня воды и заметил, что Гордеев Тимофей Лукич сидит в трактире «Якорь» один, без Трофимова. Один.

Это была у Гордеева редкость. Когда он суетится — Трофимов рядом. Когда молчит — обдумывает в одиночку. Прохор это в моём служебном кругу знал и в субботу вечером, проходя мимо Сычёвского окна по дороге на ночёвку, бросил ему через створку в проветривание: «Фёдор Игнатьич. Гордеев один в „Якоре“ сегодня после обеда был. Один, без Трофимова. Я Вам так, чтобы Вы знали». Сычёв кивнул, поблагодарил.

Этой связки — между анонимкой в субботнем сейфе и Гордеевым в одиночестве в трактире — Сычёв в тот вечер ещё не делал. Сделает в понедельник.

В этот же день в Москве, в третьем классе поезда на Кострому, ехала Анна с Ольгой Харьковской. Купе тесное, спать неудобно, Ольга читала, Анна смотрела в окно на проходящие поля Подмосковья. Ничего этого я в Бережанске в субботу не знал; узнаю из Анниного второго письма.

В воскресенье девятнадцатого июня, как читатель уже знает, в Преображенском соборе Серафим служил литургию, потом дома был обед, потом тёплое подведение, потом я лёг спать с ощущением, что неделя складывается как нужно.

В Сычёвском среднем ящике лежал серый конверт. Я об этом не знал.

В понедельник двадцатого июня я в кабинет с восьми. Открыл новую зелёную тетрадь, написал первую запись о тихой годовщине через прохоровскую точку совпадения уровней третьего июня. На странице оставалось ещё много места для второй записи. Я отложил перо, посмотрел в окно — на Прохора с папахой далеко на пристани — закрыл тетрадь, положил в верхний ящик. Открыл папку с понедельничной повесткой.

В десять минут одиннадцатого Сычёв вошёл в кабинет.

В руках у него был серый конверт, надписанный его собственной рукой.

Сычёв положил конверт на стол. Не сразу заговорил — постоял у косяка секунды три. Потом сказал ровно, без предисловия:

— Павел Андреевич. Я Вам это должен был принести в пятницу. Не принёс. Объясню причину, потом покажу. Если Вы решите, что это нарушение службы — я приму. Но я прошу Вас сначала прочесть.

Я взял конверт.

Прочёл сначала надпись Сычёва — его пояснение об отсрочке. Потом достал из конверта анонимку. Прочёл — медленно, два раза. Сычёв стоял у косяка, не садился.

После второго прочтения я положил лист на стол. Помолчал.

Это было — серьёзное письмо. Не угроза, а именно уведомление, как Сычёв и расчёл. Копии в Казань Варфоломееву и в Петербург Раздольскому. Через семь-десять дней Раздольский получит свой экземпляр. Через тридцать дней с этого числа, по статье 318, может прийти формальная бумага. К двадцатому июля — в худшем сценарии — третий ход в полной форме.

И — третий ход начинался не в Петербурге через Мальцева, не в Казани через Варфоломеева. Он начинался в самом Бережанске, через анонимку, написанную здесь, в этом городе, человеком, который сейчас, может быть, в эту минуту, сидит в трактире на Купеческой или в номерах у вдовы Воробьёвой на Заречной. Это была — новая тактика Гордеева. Раньше он шёл через инстанции. Теперь — снизу, через слух, через бумагу с тремя адресатами одновременно.

Я поднял глаза на Сычёва.

— Фёдор Игнатьич. Я нарушение службы здесь не вижу. Вижу — служебную заботу. У Вас правильный отбор момента. Это лето в нашем доме без Анны и без Николая закончилось, и в воскресенье у нас было празднование трёх радостей. Если бы Вы в субботу принесли — я бы воскресный обед всё равно провёл, но уже с напряжением в спине. Спасибо.

Сычёв чуть наклонил голову.

— Принято.

— Садитесь.

Сычёв сел в кресло напротив. Снял пенсне, протёр о сюртук, надел.

— Павел Андреевич. У меня есть три замечания по этому письму. Я их в субботу записал, но повторю.

— Слушаю.

— Первое: печатные литеры. Не Бережанский почерк. У нас в городе с типографскими литерами работают трое — нотариус Пивоваров, у него своя печатная касса для бланков; Кашин-исправник, у него для полицейских уведомлений; и у Краснова в воскресной школе, для учебных пособий. Никто из них этого писать не будет. С Гордеевым у них нет таких отношений. Литеры приходят откуда-то ещё. Это первый признак: у Гордеева в этом ходу есть третий человек, и он не из бережанских.

— Согласен.

— Второе: ссылка на статью 318. Точная. Это знание не из газет, а из канцелярии. Знание, которое держит в голове канцелярский служащий — окружной суд, губернское правление, департамент Минюста. У провинциального купца такого нет.

— Согласен.

— Третье: упоминание Раздольского А. М. Полное имя-отчество. В газетах его пишут только инициалами. Знание полного имени-отчества — это знание изнутри ведомства.

Я подумал.

— То есть Ваш вывод: автор анонимки имеет канцелярский опыт, литерное оборудование и доступ к ведомственной информации. Это либо чиновник в отставке, либо чиновник в командировке, либо человек, имеющий связь с таким чиновником.

— Да. И — он сейчас в Бережанске.

— Морозкин в субботу у фабричной школы упомянул, что в апреле в нижнем городе появился новый. Купец, представился сукноторговцем из Симбирска, остановился у вдовы Воробьёвой на Заречной слободе. Имени Морозкин не помнит, узнает в течение недели.

Сычёв сделал короткую пометку у себя в записной книжке.

— Это начало. Я с моей стороны проверю по управской книге приездов — у Кашина все приехавшие в город с апреля в реестре. Сегодня после обеда возьму книгу на прочтение.

— Хорошо.

Помолчали. Я снова прочёл анонимку — теперь третий раз, медленно, по строчке. Под взглядом Сычёва.

— Фёдор Игнатьич. У нас в этом ходу есть две недели на подготовку. Что готовим?

Сычёв ответил сразу — он, видимо, в выходные это уже продумал.

— Три направления. Первое: документы по Залесскому. Характеристика учебного округа от двадцать третьего апреля у нас на руках, она в моей папке. Я подниму, перечту, проверю, что на ней все печати, что копий достаточно, что ссылки сделаны правильно. Если придёт бумага из Минюста по этому пункту — мы отвечаем за полчаса.

— Принято.

— Второе: документы по кирпичному товариществу Морозкина. Нотариальный выход Вас из пайщиков от декабря восемьдесят первого, протоколы за восемьдесят первый и восемьдесят второй год, акт первой партии от шестнадцатого марта Хомутова, договор аренды земельного участка от Вас Морозкину на двадцать пять лет. Это всё в Вашей папке «Кирпичный завод 1882», я её принесу к концу недели и сверим вместе.

— Делайте.

— Третье — оно требует тонкой работы. Это разговор по «третьему человеку». Если мы установим его в течение недели — у нас есть выбор: либо сообщить Кашину для административного действия (выпроводить из города по линии полиции), либо пустить через Морозкина для частного разговора, либо ничего не делать, дать ему завершить свою работу и через неё узнать, что у Гордеева в петербургском плане. Каждый из этих трёх путей имеет свою цену.

Я отметил себе. Сычёв в этой реплике впервые за полтора года сформулировал стратегический выбор не как исполнитель, а как партнёр в стратегическом расчёте. Полтора года назад он бы сказал: «Я предложу вам три варианта, выбор за Вами». Сегодня он говорит: «У нас есть выбор». Слово «нас» — институциональное, и оно у него в этот раз вышло естественно, без особенного нажима. Это для Сычёва — окончательное вступление в позицию нашего, а не управского как такового.

Я не стал на это указывать. Принял молчанием. Пошёл дальше.

— Фёдор Игнатьич. Я в этом выборе пока не определился. К концу недели — обсудим, когда у нас будет имя «третьего». Сейчас — делайте первое и второе. И Морозкина пустите по нижнему городу тихо, без огласки, с одной задачей: имя сукноторговца из Симбирска у вдовы Воробьёвой и его настоящая профессия.

— Понял.

Сычёв встал. Взял со стола конверт с анонимкой, вернул в него лист. Запер у себя.

В дверях остановился.

— Павел Андреевич. Ещё одно. Меня этим утром не оставляет одна формула. Я Вам её скажу, а Вы решайте, использовать или нет.

— Слушаю.

— Третий ход у Гордеева — самый тонкий из трёх его ходов в этом году. Первый — через прокурорское дело Залесского — он сделал по бумаге, в открытую. Второй — через ревизию Овсянникова — тоже по бумаге, по ходатайству от мещан. Третий — анонимный, без подписи, через три ведомства одновременно, с расчётом на тридцатидневную статью. Это работа человека, который у Гордеева в команде новый. До анонимки таких ходов Гордеев не использовал.

— Это значит, у него в этом году появился консультант.

— Я бы сказал так. И — этот консультант сейчас в Бережанске. Это для нас новость. Раньше я думал, что Гордеев работает один.

— Вы это записали?

— Запишу сегодня, в свою служебную тетрадь. Я её начал вести в марте после Овсянникова — там у меня в графах все ходы Гордеева за этот год, со всеми наблюдениями. Сегодня внесу четвёртое.

— Покажете мне в среду.

— Покажу.

Сычёв вышел.

Я остался один в кабинете.

Открыл новую зелёную тетрадь — в ней до сегодняшнего утра была одна запись о годовщине. Перевернул на пустую страницу. Написал:

Двадцатого июня в десять минут одиннадцатого Сычёв принёс мне анонимку, поступившую в управу в пятницу 17-го. Сычёв держал её три дня — обоснованно, в записке, ради сохранения моего служебного спокойствия в неделю выпускной экзаменации Николая и приезда Анны. Это служебный акт заботы. Я его принимаю.

Анонимка — третий ход Гордеева в полной форме. Копии в Казань Варфоломееву, в Петербург Раздольскому в Минюст. Через 30 дней по ст. 318 — возможен формальный документ. У нас две-три недели на подготовку.

В Гордеевом ходу — третий человек. Не местный. Не из Бережанска. Сычёв расчёл по трём признакам: печатные литеры, точная статья УУ, имя-отчество Раздольского из канцелярии. Морозкин знает приезжего в апреле из Симбирска, у вдовы Воробьёвой на Заречной. Имя выясним к концу недели.

Подумал, дописал ниже отдельной строкой:

Третий ход начинается не в Петербурге и не в Казани, а в Бережанске. В этом — новая тактика Гордеева. Он работает с нашей собственной территории, с наёмным консультантом нового образца. Это серьёзнее, чем казалось.

И ниже, отдельной строкой ещё короче:

Сычёв сказал «у нас есть выбор». В первый раз за полтора года это слово.

Закрыл тетрадь. Положил в верхний ящик к Анниным письмам.

В понедельник после обеда я зашёл к Морозкину. У него в дому — на Заречной. Летним полуднем у него в зале прохладно, окна на тенистую сторону, на столе самовар горячий не по жаре, а по привычке.

Я начал без преамбулы, передал ему суть анонимки и Сычёвского расчёта о третьем человеке. Морозкин слушал, попивая чай.

Когда я закончил, он сказал:

— Павел Андреевич. У меня два соображения. Первое — про вашего третьего человека. Я вам в субботу утром у школы упомянул про апрельского приезжего у вдовы Воробьёвой. Я его сам видел один раз в мае, на пристани, разговаривал со мной про Симбирский лён. Купец как купец, тогда я ему поверил. Но сейчас, после ваших слов, я перебираю в голове наш разговор и вижу одну деталь, которая меня тогда не зацепила. Он в разговоре упомянул фамилию Раздольский — мельком, как будто к слову. Сказал что-то вроде: «У нас в Симбирске зимой по льняному делу был господин Раздольский, он у нас три недели жил, кое-чему всех научил». Я тогда пропустил мимо ушей — Раздольский у нас в Бережанске был никому не нужен, мне это имя ничего не сказало. А сейчас вижу: знакомство есть. Если он действительно с Раздольским сидел зимой три недели, у него и материалы по нему могут быть, и привычка к его манерам, и канцелярский опыт.

— Имя его — помните?

— Помню. Он мне на пристани свою карточку дал. Лежит у меня в шкатулке вместе со всеми торговыми. Поднимусь, принесу.

Морозкин ушёл наверх. Через минуту вернулся с маленькой картонной карточкой, простой, без украшений. На ней — печатными буквами:

«Андрей Кузьмич Колесников. Купец 2-й гильдии. Симбирск, Большая Саратовская, дом Иванова. Льняная и пеньковая торговля».

Я взял карточку. Перечёл. Имя — Андрей Кузьмич Колесников.

И — в карточке было ещё одно. Шрифт.

Шрифт на карточке был тот же, что в анонимке. Те же литеры, тот же шестой кегль, та же ровная аккуратная подача. Это был один и тот же человек, использующий одну и ту же литерную кассу.

Я положил карточку рядом с собой.

— Савва Парфёнович. Это он.

Морозкин посмотрел на карточку, потом на меня.

— Как Вы установили?

— Шрифт. Это печать с той же кассы, что в анонимке. Если эту карточку напечатал он сам — значит, у него своя ручная литерная касса, переносная. Купцы такие иногда возят, чтобы на ярмарках печатать карточки и формы быстро.

— Логично. Значит, наш третий человек — Андрей Кузьмич Колесников, под видом сукноторговца из Симбирска. Имя, скорее всего, настоящее — карточка с настоящим адресом, проверяемая.

— А второе?

— Второе соображение, Павел Андреевич, — Морозкин помолчал, подобрал чашку с чаем, поставил, — мы сейчас знаем имя. Что мы с этим именем делаем — это Ваш выбор. Я могу с ним частным образом поговорить. Кашин может его выпроводить из города по линии полиции. Сычёв может ничего не делать и через него отследить, что у Гордеева в петербургском плане.

— Я об этом думал. Решение пока не принимаю — посмотрю ещё неделю. Сейчас — нужно собрать о нём всё, что можно. Кто он по канцелярии, где служил, у кого был. Если он действительно пересекался с Раздольским — это не случайный человек, это специалист.

— Я завтра пошлю Никиту в Симбирск с пароходом — он у меня туда часто ездит, пять дней дорога туда-обратно, привезёт справку по Колесникову.

— Сделайте.

Морозкин поднялся, отнёс самовар на боковую полку.

— Павел Андреевич. И ещё. Я по своей фабричной сети по нижнему городу пойду тихо. Если у Колесникова в Бережанске есть ещё какие-то связи — мещанин, помощник, женщина — мы это в неделю установим.

— Спасибо.

Я взял карточку с собой — Сычёву на сличение шрифтов. По дороге в управу думал: третий человек в Бережанске — это у Гордеева новый уровень работы. Но и у нас — не последнее преимущество. Анонимка пришла в субботу. Имя установлено в понедельник. У Гордеева в плане было, что мы про автора не узнаем по крайней мере две-три недели. Он рассчитывал на этот срок. У нас он сократился до двух дней.

Это уже была — наша асимметрия в его сторону, которую он не учёл.

Во вторник двадцать первого июня в управу пришли два письма. Оба — добрые.

Первое — от Анны через посыльного из Костромы. Конверт тоньше первого, без тиснения «А. С.», простой почтовый. Анна писала мелким почерком на обороте бланка костромской гостиницы.

«Папа. Я в Костроме, в гостинице „Купеческой“ у пристани, пишу за столом перед закатом. С Ольгой попрощались, она у себя в Костроме до конца лета, потом мы списываемся осенью. Мне здесь пересадка на пароход — в десять вечера сядем, в Бережанск к восьми утра среды. Это раньше, чем я писала первым письмом — путь оказался удачнее, чем я думала. Я очень устала. Но в порядке. Целую вас с бабушкой. Анна».

Я перечёл. Анна приедет завтра утром, в среду к восьми, не вечером. Это у меня сразу освободило конец дня среды для других дел — встреча с Варварой по школе в три, теперь не пересекается с приездом, пройдёт без напряжения.

Я положил Аннино письмо в верхний ящик к остальным. Открыл второе.

Второе было — от Долгушина. Из Вятки.

Конверт толстый, с почтовыми марками, с надписью наискосок: «Заказное». Долгушин в этом году писал мне трижды — короткие весточки в апреле и мае, пустые по содержанию, но тёплые. Это четвёртое письмо было другого порядка.

Внутри — большой лист сопроводительный и второй лист, более короткий, на казённой бумаге с водяными знаками Министерства Внутренних Дел.

Сопроводительное было от Долгушина рукой, дрожащей, как в марте, но узнаваемой.

'Павел Андреевич. У меня в Вятке через младшего брата Петра Петровича Долгушина — открылась дверь. Пётр Петрович у меня в Минюсте на должности титулярного советника, в подведомственности Раздольского. Он мне в прошлом письме намекал, что у Раздольского сейчас рабочее обострение по Бережанску — какие-то слухи из самого Бережанска и письма по неофициальным каналам. Если у Вас в эту неделю или в следующую поступит формальный запрос или анонимная корреспонденция — пишите немедленно мне в Вятку. Через Петра Петровича возможен боковой канал в Минюст до того, как формальная бумага пойдёт по обычному ходу. Он сейчас в положении, при котором может перехватить или замедлить ход в течение двух-трёх дней — не больше. Это право, не обязательство. Вы можете им не воспользоваться. Я не буду оскорблён. Но для нашего общего дела этот канал у Вас есть. Пользуйтесь, если потребуется.

Прилагаю Петрушину служебную записку — он её для Вас написал, чтобы Вы знали техническую сторону. Не по форме, на простой казённой бумаге, без подписи, не для ссылки. Для собственного Вашего расчёта.

Я в Вятке устроился. Сердце беспокойное, но работы много, и это меня держит. Жена и дочь со мной с мая, домик у нас на берегу, тихий. Если в этом году я Вас не увижу — пишите. Я в Бережанск приеду, когда у Вас всё уляжется. М. П.'.

Я прочёл сопроводительное два раза. Долгушин мне предлагал то, о чём в марте намекал — открытый канал в Минюст через брата, на крайний случай. Сейчас он уже не намекал, а делал предложение, и не пустое — с приложением справки.

Я открыл вторую бумагу. Записка Петра Петровича Долгушина.

Бумага казённая, шапка Министерства Внутренних Дел стёрта (видимо, лист вырван из служебного блока и шапка обрезана). Текст рукой — мелкий, аккуратный, чиновничий, в стиле служебной записки.

'К сведению. По делу Бережанска у А. М. Раздольского в течение мая-июня текущего года поступали неофициальные обращения от лиц частного звания, имеющих знакомство с подследственным городом. Содержание обращений: описание административных нарушений, деловых конфликтов, частных привилегий. Раздольский в настоящее время держит дело в личной папке, без передачи в общий ход. Решение о передаче в общий ход принимает он сам, единолично, по своему усмотрению. Если поступит формальная бумага — она по статье 318 будет идти по тридцатидневной норме. Если в этот срок к нему поступит уведомление от лица, занимающего должность не ниже титулярного советника, с просьбой ознакомиться с другой стороной дела до начала формального хода, — он, скорее всего, такую просьбу удовлетворит. Это не общая практика; это его частная привычка по ведению дел.

П. П.'.

Я положил записку рядом с сопроводительным письмом.

Это было — тонкое предложение. Не просто канал, а правильный момент использования канала. Если я в течение тридцати дней с момента, когда Раздольский получит копию анонимки — то есть примерно с двадцать пятого июня по двадцать пятого июля, — пошлю через Долгушина-старшего в Вятку короткое письмо, оно через Петра Петровича дойдёт до Раздольского в виде неформальной просьбы ознакомиться с моей стороной. Раздольский по своей привычке такие просьбы удовлетворяет. И тогда формальный ход у него либо отложится, либо откорректируется.

Это была — именно та асимметрия, о которой я думал утром. У Гордеева анонимка идёт в Минюст к Раздольскому по обычному почтовому каналу. У меня через Долгушина и его брата — в тот же Минюст с другой стороны, неформально. Оба игрока имеют доступ к одному ведомству, но через разные двери.

Я не стал принимать решение сразу. Положил оба листа в верхний ящик, к Анниным письмам.

Открыл новую зелёную тетрадь. Дописал ниже воскресной записи и понедельничной:

Двадцать первого июня. Анна в Костроме, приедет завтра утром, на день раньше. От Долгушина из Вятки — открыт минюстовский канал через Петра Петровича. Боковой канал, частный, для неформального уведомления Раздольского о моей стороне. Окно — с 25.06 по 25.07, после получения Раздольским копии анонимки. Решение пока не принимаю. Канал открыт. Это резерв.

Подумал, дописал ниже:

У нас в третьем ходе — асимметрия в нашу сторону, которую Гордеев не знает. Имя его автора — Андрей Кузьмич Колесников из Симбирска, у вдовы Воробьёвой, установлено за два дня. У нас канал в Минюст через Долгушина. У нас две недели с лишним на подготовку. Это много.

И ниже:

Завтра утром — Анна.

Закрыл тетрадь.

К концу рабочего дня вторника я в кабинете один. На столе — открытая папка с понедельничной повесткой, Морозкинская карточка с печатью А. К. Колесникова, два долгушинских листа в верхнем ящике.

В окно — Прохор далеко на пристани. Я его сегодня уже видел утром, когда он зашёл с обычным измерением.

— Барин. В эту субботу третье июня прошёл уже. Я перечитал свой дневник. Никаких новых совпадений с прошлым годом не было — ни по уровню воды, ни по ветру, ни по льду в реке. Моё первое наблюдение пока остаётся уникальным.

— Прохор. Это, наверное, и хорошо. Если бы каждое совпадение повторялось, у нас не было бы интересных.

— Логично, барин. Я так и подумал. Записал в свою тетрадь — «третье июня в этом году не повторило прошлогодней точки совпадения уровня. Один год — случайность, два года — не доказано».

— Прохор. Ты у меня в этом году с такой методикой к концу осени получишь право на собственный научный журнал.

— Барин. Я не возражаю, если он у нас будет небольшой. Толстый я не потяну, у меня времени мало.

— Договорились.

Я в этот момент засмеялся в бороду. Прохор серьёзно надел шапку, ушёл.

Это и было — последнее тёплое мгновение перед средой, в которую приедет Анна.

В кабинете за окном начинало темнеть. Городской вечер тихий, мирный, июньский. На пристани — только Прохор и две лодки. На улице — редкие прохожие. В верхнем ящике стола — анонимка от семнадцатого июня в надписанном Сычёвским почерком конверте, последнее письмо Анны от двадцать первого, два долгушинских листа из Вятки и старая пустая банка от малинового варенья, помытая Аграфеной в воскресенье.

Я закрыл ящик. Открыл папку с повесткой среды. Текущая работа продолжалась.