Сычёв положил папку на стол.

— Декабрь, Павел Андреевич. Семь из семи.

Снял пенсне. Протёр углом сюртука. Надел обратно. Сел напротив — не с той стороны, где садился посетитель, а со своей: за десять месяцев работы с Сычёвым моя сторона и его сторона стола перестали различаться. Я это заметил только сейчас, в первый день нового года, когда после двух выходных приходишь в управу свежим глазом и видишь то, что обычно в рабочей пыли не видишь.

— Благодарю, Фёдор Игнатьич.

Развязал тесёмку. Подшивка в папке — толстая. Каждый пункт месячного плана закрыт отдельным листом, внизу — подписи: моя и Сычёва. Вот ноябрьский — закрыли, в хвосте бумаги чернильное пятно (я ставил подпись замёрзшими пальцами после объезда дамбы). Вот октябрьский — с мелким почерком в графе «примечания», куда Сычёв занёс дату думского голосования по фонарям («3 октября, 16 против 14»). Вот декабрьский — все семь пунктов закрыты, подписи свежие, даты последние — тридцать первое, тридцатое, двадцать седьмое.

Я смотрел на эту папку и думал ровно одну вещь: Сычёв дал мне декабрь целиком. В управе, в которой до марта прошлого года ничего не закрывалось в срок, потому что этого никто не требовал, — закрыт целый месяц. Семь пунктов, ни один не сдвинут, ни один не завис.

— Отчёт за весь год я к понедельнику соберу, — сказал Сычёв. — Форматом как в прежние кварталы, только годовой: приход-расход, недоимки, недоборы по налогам, ревизии по заведениям. Страниц будет четырнадцать-пятнадцать. Печатать где у Пивоварова?

— У Пивоварова.

— Тогда сдам в среду, к вечеру приедет из-под пресса.

Привычный ход. Пивоваров — не только нотариус, но и владелец маленького печатного станка, единственного в Бережанске, на котором печатаются бланки, свидетельства и, с лета, квартальные ведомости управы. Приложенная бумага печатная, не рукописная, — это мой приём из весны прошлого года, к новому году ставший городской нормой.

— На январь семь пунктов у меня в тетради, — добавил Сычёв, — но если у вас есть новое — включим.

— Новое будет. К среде запишу.

Сычёв кивнул. Встал, собрал папку — аккуратно, без суеты, так, как собирал её в управе десятки лет подряд, ещё когда меня в этом теле не было и даже имени моего он не слышал. Уходя, у двери обернулся.

— Павел Андреевич. С Новым годом вас, в рабочем порядке. Я уж в Сочельник поздравлял — неудобно повторять.

— В рабочем порядке — принимаю. И вам в рабочем, Фёдор Игнатьич.

Дверь закрылась. Тихо. За окном — утро третьего января, снег под подоконником слежался в плотный серый пласт, Соборная пустая, только у собора пятнышко: дьячок в чёрном полушубке метёт ступени.

Второй тур начался сегодня.

Во вторник, четвёртого января, Сычёв пришёл с другой папкой — тонкой, в ней один лист.

— Три имени, Павел Андреевич.

Он положил лист и встал. Так он клал передо мной то, что не нуждалось в комментарии: имена, суммы, даты. Сам списывал по ходу в свою тетрадь, сам передавал мне по окончании. Моё дело было — прочитать.

На листе столбцом, его чистым писарским почерком:

Бухвостов К. А., мещанин, гласный думы. Подпись поставлена 3 января (понедельник). Форма расчёта: вексель по предъявлении, сумма не обозначена. Посредник — Трофимов.

Шмелёв, купец 2-й гильдии, отчество не уточнено (по его утверждению — после подпишется полностью). Подпись поставлена 4 января (вторник), первая половина дня. Форма расчёта: отсрочка кредитного обязательства у Гордеева, срок — один год. Посредник — Трофимов.

Синицын О. Г., мещанин, лавочник. Подпись поставлена 4 января, вторая половина дня. Форма расчёта: обещание содействия в получении разрешения на расширение лавки по Пушкарской. Посредник — Трофимов лично.

Я перечитал. Подписался мысленно: трое, ровно по ведомственной инструкции, не больше и не меньше. Хорошая аккуратная работа. Кто её оформлял в Петербурге — я не знал по имени, знал только по должности: зять Гордеева, где-то в Департаменте общих дел МВД. Для меня эта фигура существовала через Долгушина, который упоминал её косвенно; через рассказы Сычёва, у которого в Казани есть знакомый писец; через само ощущение стиля. Стиль петербургский — сдержанный, формальный, без лишних слов. Ровно три строки, в каждой — подпись, форма расчёта, посредник. В административной культуре, которую я успел изучить по бумагам управы за десять месяцев, — это не провинциальная работа. Провинциальная работа оставляет на бумаге эмоцию, канцелярское пыхтение, следы правок. В этом листе ничего такого не было.

— Про Синицына расскажете, Фёдор Игнатьич?

Сычёв помолчал. Потом пенсне снял, и в этом жесте я различил: сейчас будет не короткая справка, а короткий, но содержательный портрет. У Сычёва на каждого мещанина Бережанска старше сорока лет — отдельный очерк в голове, накопленный за десятилетия службы.

— Осип Гаврилыч Синицын, сорок восемь, лавочник на углу Пушкарской и Рыбной. Торгует ситцем и лентами, товар завозит из Казани — не у оптовиков, а лично у двух еврейских торговцев, которых узнал ещё в семидесятом. Православный, прихожанин Преображенского собора, но не из активных — скорее на виду, чем в сердце. Жена, трое детей, старший — в гимназии, второй год шестого класса (не с отличием). Долгов немного, но и оборота немного. Человек средней ямы — не поднимается и не падает.

Сычёв надел пенсне обратно.

— Осенью восемьдесят первого он приходил в управу три раза, по одному и тому же делу. Первый раз, в сентябре, — просил ссуду в двести рублей на расширение торговли. Я ему ответил, что управа ссуд не выдаёт, это не наша функция; могу ему дать список сочувствующих ростовщиков, кроме Цукермана — у Цукермана он бы сам не взял. Он ушёл.

— Второй раз?

— Второй раз в октябре — принёс прошение о субсидии. Я это прошение прочёл один раз молча, потом второй раз вслух — сам себе, чтобы проверить, что не ошибся. Там было написано — цитирую близко к тексту, хотя подлинник подшит в ноябрьский наряд: «являюсь человеком обиженным судьбой и торговлею ситчиком, каковая у меня не идёт, поелику ленты в Бережанске дорогие, а ситчик, напротив, дешёвый, а я между тем православный и в собор хожу регулярно». На такое прошение невозможно дать ни согласия, ни отказа — можно только вернуть с указанием привести в надлежащий вид. Я вернул, указав переписать.

— А третий раз?

— Третий раз он пришёл в ноябре с тем же прошением, переписанным другой рукой. Чистым писарским почерком, по форме, с обращением и подписью. — Сычёв сделал паузу. — Переписано было хорошо. Тем же почерком, каким Трофимов ведёт гордеевскую переписку.

Я посмотрел на Сычёва внимательно.

— Вы это поняли тогда?

— Тогда — нет. Тогда просто отметил про себя, что почерк чужой. В ноябре мы ещё не знали, через какие каналы Гордеев начнёт подписанты добирать. Это я связал сегодня, когда увидел фамилию третью в списке.

— Хорошо, что связали.

— Павел Андреевич. — Сычёв взглянул на меня почти виновато. — Я об этом думаю со вчерашнего вечера. Если бы в ноябре я сообразил, что Трофимов уже работает через Синицына, — мы бы знали про это на полтора месяца раньше. Тогда и подписанта бы этого у них могло не быть.

— Фёдор Игнатьич. Мы с вами весной прошлого года знали половину того, что знаем сейчас. В ноябре я тоже не сообразил бы, даже если бы мне почерк показали. Не укоряйте себя задним числом.

Сычёв кивнул — коротко, сдержанно, так, как кивал всегда, когда соглашался, но оставлял себе право ещё об этом подумать наедине.

Остался лист на столе. Я ещё раз перечёл три строки. Провёл пальцем по имени в середине.

Шмелёв, отчество не уточнено, подпишется полностью после. Это я знал наперёд — этот человек в бумагах всегда чуть опаздывает. Он и подпись свою ставит с колебанием, и отчество напишет тогда, когда уже нельзя не написать.

Аккуратная работа. Не моя, но — узнаваемо рабочая.

В четверг, шестого января, на Богоявление, управа работала в обычном режиме. Служебный праздник, но не казённый: городские управы государственные праздники отмечают по собственному уставу, в этом году решили работать — освящение воды на Волге было назначено на второе января, в понедельник, под Рождество; шестого же оставалось только полдня в церковь и полдня в управу. Я пошёл в собор к утрене на полчаса (Серафим служил, молебен короткий, народу немного), к десяти вернулся.

В одиннадцать в передней зашоркали незнакомые сапоги. Наёмный курьер — немолодой мужик в длинном кожухе, с лицом, отдуваемым морозом в красные пятна. Передал Сычёву простой конверт, без опознавательной печати, без служебного штемпеля.

— От господина Долгушина. Просили передать лично господину голове.

Сычёв расписался в курьерском реестре, курьер ушёл. Конверт принёс ко мне, закрыл дверь.

Я вскрыл. Внутри — две сложенные вчетверо бумаги. Первая — копия служебного представления, присланная из Казани неофициально, в простом виде, без печатей. Вторая — сопроводительная записка, в две строки, рукою Долгушина:

Павел Андреевич. Срок ответа — 15 февраля. С уважением, М. П.

Я разложил представление на столе. Прочитал первый раз — быстро. Второй раз — медленно, с карандашом. Подчеркнул ключевые обороты.

Два пункта обвинения.

Первый — превышение полномочий городского головы при ревизии трактиров в октябре 1881 года. Основание — жалоба гласных (трое, имена указаны: Бухвостов, Шмелёв, Синицын). По этому пункту мне ответить легко: ревизия была плановой, проведена в порядке, предусмотренном Городовым положением, с участием полицейского пристава Добросклонова и двух свидетелей-гласных. Акт с подписями — в моём ящике в управе. Протокол думы о плановом характере ревизии — тоже в делах, за октябрьское заседание. Это пункт — бумажный, разворачивается за пять минут.

Второй — систематическое покровительство городского головы лицу, подверженному политическому надзору: В. А. Залесскому, учителю бережанской гимназии, бывшему народовольцу, ссыльному. Ключевое слово в формулировке — «систематическое». Это опаснее первого пункта. На такую формулировку ответить фактами нельзя — факты не оспариваются, потому что их не предъявлено; оспорить можно только саму формулировку, переведя её из политической плоскости в служебную. «Покровительство» — слово из политического обихода. «Исполнение обязанности работодателя в отношении гимназического учителя» — слово из административного.

Значит — бумаги.

Я взял чистый лист и начал составлять перечень того, что есть в наличии, и того, что нужно собрать в ближайшие три недели.

В шкатулке: — Акт о ревизии трактиров от 24 октября 1881 г. с подписями — моей, Добросклонова, гласных Ивашина и Белоусова.

Нужно получить: — Объяснительная В. А. Залесского — сам напишет, если придёт. Позвать завтра. — Свидетельство отца Серафима — о его участии в деле с октябрьской листовкой Николая, о том, что разбор происходил частным порядком, Залесский был привлечён как свидетель и участник примирения. — Заключение К. И. Вебера — о санитарном курсе в воскресной школе, преподаваемом Залесским без политического содержания. — Справка исправника Кашина — что Залесский В. А. в Бережанске с июля 1881 года не допустил ни одного нарушения режима надзора, ни одного инцидента. — Свидетельство В. Л. Краснова — о совместной работе в воскресной школе с июля, о характере преподавания Залесского, о частном разборе дела Николая.

Пять бумаг. Одна уже есть. Четыре нужно собрать. Срок — до пятого февраля, чтобы на пакет в Казань и оттуда в Петербург оставалась неделя.

Я отложил карандаш.

Самое интересное в этом моменте было не содержание представления и не перечень задач. Самое интересное было — как я это ждал. Сидел, читал, разбирал, записывал. Ни холодного пота, ни внутреннего сжатия. Ровный рабочий режим человека, который уже знает, что такой документ придёт, и заранее решил, что к моменту прихода он будет готов.

Год назад я бы этого не мог. Год назад я бы в таком кабинете в такой момент закурил (если бы курил — Стрешнев уже десять лет не курил, я не брал), или выпил бы воды залпом, или встал и прошёлся. Сейчас — ничего. Только карандаш, лист, перечень.

Это — результат. Не победа, не достижение. Рабочая форма. К которой оказалось, что я пришёл, сам того не отметив.

В пятницу, седьмого января, к обеду приехал Белкин.

Приехал в санях — своих, не наёмных, у него с осени своя лошадка в общем дворе Цукермана (квартирует у Цукермана в мезонине, рассчитывается половиной присутственных по юридической конторе, другая половина — деньгами). Сани новые, лёгкие, молочно-серая масть у лошади. Зашёл в управу, отряхнул у порога полы шубы, снял перчатки.

Перчатки положил на кафельный бок голландки — печь была тёплая, в управе топили с утра второго января без перерыва. Перчатки у Белкина всегда холодные до самого снятия; он их отогревает, пока я ввожу в курс дела.

Сел ближе к печи. Молчал, пока я передавал ему копию.

Очки снял — это у Белкина жест не для «мне надо подумать», а для «я сейчас буду читать серьёзно, не отвлекайте». Очки в железной оправе с тонкой проволочной дужкой; без них у Белкина лицо моложе, чем с ними. Держит очки за левую дужку, правой рукой пробегает строки по копии представления, чуть наклонив голову.

Две минуты молчания.

— Павел Андреевич.

— Слушаю.

— Первый пункт — слабый.

— Знаю.

— Акт есть, подписи есть, форма ревизии соблюдена. Шестьдесят второй Городового положения в этом пункте нам не грозит — мы по нему уже прошли в декабре, повторное обвинение по тому же пункту не пройдёт процессуальной проверки. А вот сто девятая — про порядок служебного расследования — как раз в нашу пользу: по ней ревизия плановая, с полицейским подтверждением, не требует ни согласования с губернским правлением, ни последующего отчёта. Отобьётся одним приложением акта и ссылкой на протокол думы.

— А второй пункт?

Белкин отложил копию. Положил очки на стол — дужкой вверх, как класть ложку на край чайного блюдца. Обратился не ко мне — к углу печи, куда смотрел, когда ему нужно было сосредоточенно формулировать.

— Второй — опаснее. Причина не в сложности, а в природе. В первом пункте обвинение — про факт. На факт отвечают фактом. Во втором пункте обвинение — про формулировку. «Систематическое покровительство лицу, подверженному политическому надзору». На формулировку фактом не отвечают — она не отменится, даже если вы принесёте сто актов. Её надо перевести в другую категорию. Из политической — в служебную.

— Значит — ответ должен быть по обоим, документом, а не словом.

— Так и должно быть, — он повернулся ко мне. — И тут у меня для вас один старый тезис, который я у вас уже однажды использовал в сентябре, но повторю, потому что он сейчас опять на месте. Пустая формула бьётся бумагой с тремя подписями. Не больше, не меньше.

Я улыбнулся в бороду. За десять месяцев с Белкиным я заметил: у него в арсенале немного готовых формулировок, но каждая работает в ровно нужной точке. В декабре, когда мы готовили ответ по статье шестьдесят два, он произнёс свою: «Переоформление — не уклонение, а приведение в соответствие». Сейчас — эту. Когда-нибудь я их соберу в отдельную записную книжку; может быть, даже покажу ему, чтоб он знал, что их цитируют.

— Кого собираем?

— Пять подписей. — Белкин надел очки обратно, потянулся к моему перечню (я не скрывал его, лист лежал справа), быстро пробежал глазами. — Залесский сам — это первая. Серафим — вторая; она для нас ключевая, потому что Серафим в этом деле не бюрократический свидетель, а духовное лицо, и политическое обвинение против него не действует. Вебер — третья; показывает, что Залесский ведёт в школе санитарный курс, а не политический. Кашин — четвёртая; полицейская сторона, которая в бережанском уезде Залесского с лета держит под надзором и нарушений не отметила. Краснов — пятая; учитель воскресной школы, который был свидетелем и участником разбора дела Николая.

— Я Залесского завтра позову запиской.

— Краснов, Вебер — через день после Залесского. Серафим — на воскресной литургии можно договориться короткой репликой, я с ним сам согласую. Кашин — у меня через Цукермана канал, Цукерман уважает Кашина и у Кашина уважает то, что Кашин закрыл дело зубовское прошлой весной без огласки. Я к нему зайду в понедельник, вопрос формально оформим во вторник.

— Срок?

— К пятнадцатому февраля ответ должен лежать в Казани. Значит — пакет из Бережанска отправляем шестого. Значит — у нас три недели на сбор и два дня на оформление. В график вписываемся без напряжения.

Я кивнул.

— Тогда план на неделю: Залесский, Краснов, Вебер — до воскресенья; Серафим — на воскресной службе и в ризнице; Кашин — в понедельник через Цукермана. К середине следующей недели — все пять бумаг у нас. Вторую неделю — чистовое оформление. Третью неделю — пакет у меня, лично сдаю в среду двадцать шестого.

— Согласен.

Белкин взял со стола перчатки (уже тёплые — за разговор отогрелись), надел.

— До понедельника, Павел Андреевич.

— До понедельника.

Ушёл. Сани отъехали — я услышал в окно скрип полозьев по свежему снегу. Лошадь у Белкина ходит неторопливо, аккуратно, как он сам.

Вечером седьмого января я один в кабинете дома на Соборной. Глафира уже подала ужин — Николай ужинал отдельно, он у гимназического товарища Климова засиделся с геометрией, придёт к десяти. Аграфена сегодня у себя. Прохор внизу, сидит в прихожей с книжечкой (Прохор недавно начал читать, купил у Сапожникова за семь копеек переводной роман в бумажной обложке, читает по слогам, но упорно).

На моём столе — две вещи. Копия представления из Казани. И большая зелёная тетрадь.

Тетрадь я открыл на свежем развороте. Почерк ещё не стёрся с декабрьской последней записи — через страницу от неё, свежей строкой, вывел:

3 января 1882 г. Второй тур начался. Имена подписантов: Б. (вексель), Ш. (отсрочка кредита), С. (обещание разрешения на лавку). Все через Трофимова. Копия представления получена 6-го, неофициально, от М. П. Срок — 15 февраля. Пять бумаг к сбору, распределены с Белкиным. План — пакет в Казани шестого февраля.

Перо остановилось. Я поднял голову.

На Соборной за окном — фонарь у собора. Один из тридцати, что зажжены в декабре. Горит ровно, без колебаний, жёлтое пятно на чёрном фоне снега и фасадов. Керосина по смете хватает до апрельского пополнения; Ермолай-фонарщик приходит к фонарям раз в неделю, в среду, и меняет фитили. Фонарь у собора — второй, после того, что на углу Соборной и Сретенской.

Я посмотрел на этот фонарь минуту, может быть, две.

Потом опустил голову к тетради и приписал ещё одну строчку — мельче, без даты, в стороне от рабочей записи:

Ждал этого удара спокойно. Это — не характер и не выдержка. Это — результат года работы. Год назад не смог бы.

Закрыл тетрадь. Погасил одну из двух керосиновых ламп, оставил на столе только ближнюю. За окном — минус пятнадцать, по оценке (у нас термометра нет, но к январю я научился определять температуру по инею на оконном стекле и по характеру скрипа снега под ногой Прохора во дворе).

Утром, в субботу восьмого января, я написал Залесскому записку.

Василию Алексеевичу Залесскому. Прошу Вас зайти ко мне в управу в удобное для Вас время в ближайшие дни. С уважением, Стрешнев.

Сложил в конверт. Запечатал сургучом без оттиска (печать управы на такую записку ставить не полагается — она частная, не служебная). Передал Прохору.

— В гимназию, Семёну Иванычу-швейцару. Записку отдать Василию Алексеевичу Залесскому лично, в руки. Если его в учительской нет — оставить у Семёна Иваныча под роспись. Ответа ждать не надо, даже если предложат.

— Понял, Павел Андреевич.

Прохор ушёл. Гимназия от управы в четверти версты — по Дворянской до угла, потом направо по Гимназической. Пешком четверть часа туда, четверть обратно; если задержится — значит, Семён Иваныч пригласил погреться. Я на это рассчитывал.

Прохор вернулся через час и сорок минут.

Вошёл в кабинет — шапку под мышкой, сапоги обтряхивал у порога (Сычёв недовольно посмотрел из коридора, но ничего не сказал — Сычёв за девять месяцев научился, что Прохор в управе — не писарский элемент, а элемент семейный, и выгонять его за снег на половицах не стоит).

— Докладывать можно, барин?

— Докладывай.

Прохор встал у стола. Переступил с ноги на ногу.

— Василия Алексеевича в учительской нет. Болеют с четверга, третий день, простуда, кашель, не встают. Записку оставил Семёну Иванычу, под роспись в его книжке. Семён Иваныч расписался, обещал передать Василию Алексеевичу в понедельник утром — в понедельник Залесский, если встанет, в гимназию придёт за жалованьем за декабрь, которое не успел в прошлый понедельник забрать.

— Хорошо.

— А ещё, барин, разрешите доложить. — Прохор переложил шапку под другую мышку. — Я, когда в гимназии был, сидел в каморке у Семёна Иваныча, грелся — у меня сапоги прохудились, правый каблук в пятницу почти отвалился, я его бечёвкой примотал, но промок по дороге, ноги стало подмораживать. Семён Иваныч пригласил попить чаю, у него самовар тихо кипит.

— Выпил чаю?

— Выпил. Семён Иваныч прошлого года сестру выдал замуж — во Второе Заводское, за плотницкого сына. Плотницкий сын — мастер, у него подряд на церковь в соседнем селе. Семён Иваныч ими гордится. — Прохор помолчал, собираясь с мыслями: он всегда докладывал последовательно, в том порядке, в каком события происходили. — Потом на обратной дороге у колодца на Пушкарской бабы меня окликнули: ну что, Прохор, где барин нонче лес покупает, правда что у Морозкина теперь или опять у Гордеева?

Я посмотрел на Прохора внимательно.

— И что ты ответил?

— Я, барин, — Прохор замялся, — я им сказал три разных вещи. Первой бабе — что барин лес покупает там, где дешевле, он сам смотрит. Второй бабе — что в этом году ещё не решили, весной будет видно. Третьей бабе — что лес мы вовсе не покупаем, а сами везём, с заводской делянки за Волгой.

— Почему три разных ответа?

— А они, барин, одно и то же спросят по три раза, пока не сойдутся. Если я всем одно отвечу — они на один ответ согласятся и дальше пойдут распространять. А если три разных — каждая будет своё помнить, и между собой переругаются, и до следующей недели новости про лес в городе устоятся своим ходом, а не нашими усилиями.

Я молчал. Прохор смотрел на меня спокойно, без напряжения — он считал, что докладывает обычный полдень, с обычными подробностями. Про стратегию своего троесловия он говорил так, как говорят про привычный способ ставить запятую.

— Прохор.

— Да, барин.

— Это правильный ответ.

— Так я потому и сделал, барин. У нас на селе покойный дедушка меня учил: на пустой вопрос — три разных ответа, а на важный — один и точный. Так никто не запутается, кроме тех, кто пустое спрашивает.

— Дедушка у тебя был умный человек.

— Он бочары был, барин. Помер в семидесятом, от горячки.

— Вечная память.

Прохор коротко перекрестился. Я — тоже, не задумываясь (за десять месяцев это стало автоматическим, как поднять воротник на морозе).

— Ещё, барин, — Прохор добавил в конце, как добавлял всегда, приберегая главное на последнюю строчку, — я обратной дорогой у знакомого, у Митрофана с Нижней пристанской, взял вязанку дров. Пятнадцать копеек. У него лишних — он в прошлую среду у купца Шулепова разбирал сарай, купцу уголь стал выгоднее дров, так что Шулепов отдал за бесценок, а Митрофан развозит по знакомым. Я вязанку домой отнёс, Глафире отдал, она для кухни печки истопит.

— Хорошо, Прохор. Пятнадцать копеек я тебе за неделю верну. Иди грейся, сапоги высуши — запасные есть?

— Есть, у меня в сенях. Спасибо, барин.

Он вышел.

Я остался сидеть. За окном — ясное январское утро, без ветра, солнце над крышами, тени короткие.

Записка в гимназии. Ответа не будет — ответ не предусмотрен, я сам так сказал. Залесский болен, в понедельник встанет, увидит записку у Семёна Иваныча, возможно — придёт во вторник. Возможно — не во вторник, потому что если он после простуды встаёт, то первым делом пойдёт в гимназию за жалованьем, а потом домой отдыхать, а уже потом в управу.

Но записка сделала своё дело тем, что ушла из кабинета. Записка отправленная — это решение принятое. До этого утра я мог ещё думать: «может быть, не звать; может быть, он сам придёт; может быть, через Краснова передать». С этого утра — нет. Залесский вызван. Дальше — как он решит.

Я взял чистый лист и начал набрасывать проект свидетельства Серафима. Мне предстояло к воскресной службе подойти с уже готовым текстом, который Серафим либо одобрит, либо поправит, но на который я успею дать ему основу.

В окне — фонарь на Соборной. В окне управы — фонарь у собора, другой.

К понедельнику к ним добавится третий вопрос: пришёл ли Залесский в управу. От этого зависит порядок следующей недели.