Глава шестнадцатая
В которой Пётр чувствует себя необычайно живым человеком
Москва. Коломенское. Царские палаты
11–15 марта 1918 года
(Лейб-медик императорской семьи Евгений Сергеевич Боткин)
Сначала простуда показалась Петру не опасной. Но вот у Ларисы Рейснер на этот случай было совсем другое мнение. Она подняла на ноги лучших врачей Москвы (а по ним качеству в целом медицины бывшая старая, а теперь новая столица постоянно старалась утереть нос холодному и стылому Петербургу). Местные светила рекомендовали царю постельный режим, обильное питье и порошки при лихорадке. Слава Богу, что времена, когда единственным действенным методом лечения оставалось кровопускание канули в Лету. На второй день болезни приехал Евгений Сергеевич Боткин, лейб-медик императорской семьи. На эту должность сына великого терапевта, чьим именем названа опасное заболевание, поставил еще покойный император Николай, сам врач ожидал своей скорой отставки. Это была обычная практика: новый государь, новый лейб-медик. Но Пётр сумел присмотреться к этому немного нескладному интеллигентному человеку в круглых очочках, который подслеповато щурился, но при этом не пропускал ни одного симптома заболевания. Кем-кем, а врачом Евгений Сергеевич был, что называется, от Бога. Он привез сушеную малину и приказал делать из нее отвар и поить царя при повышенной температуре. А вот новомодного аспирина, который царю подкинул какой-то придворный типус, настоятельно советовал избегать, мол ничего хорошего про него в лечении испанки не слышно.
Интересно, что через пятьдесят лет появились исследования, которые говорили, что массивные дозы ацетилсалициловой кислоты, которые при эпидемии испанского гриппа массово назначали служители Асклепия[1], до 30 грамм в сутки принесли больше вреда, чем пользы. От осложнений после такого лечения умирали куда как более надежно, чем от самой инфекции[2]. Так что постфактум следует признать, что осторожность доктора Боткина спасла Петру жизнь.
Кроме того, Евгений Сергеевич оказался настоящим патриотом своей страны, а его главной чертой характера оставалась преданность: своему ремеслу. Науке, семье, государству, императору. Старший сын лейб-медика, Дмитрий, погиб на германском фронте еще в роковом четырнадцатом, в самом начале этой страшной бойни. Юрий, средний, оставил Александровский лицей и поступил вольноопределяющимся в армию, оказался в лейб-гвардии 4-м стрелковом полку. Младший, Глеб, тоже рвался на фронт.
На третьи сутки, когда Пётр подумывал уже вставать, ему неожиданно стало значительно хуже. Температура подскочила до тридцати девяти, он начал гореть еще сильнее, дыхание стало прерывистым, к концу дня ему стало совсем плохо, жар никак не спадал. Лейб-медик назначил растирания с уксусом, которые охлаждали кожу и сбивали жар. Лариса, Боткин и наследник Георгий не отходили от постели императора. Михаил периодически бредил, что-то говорил, звал Наташу, потом забывался тяжелым сном и опять, в туманном сознании что-то выкрикивал: то на голландском, то на немецком.
— Завтра ожидается кризис, Лариса Михайловна. — Боткин выглядел уставшим, но при этом собранным и внимательным, как никогда. — Главное, следить, чтобы его сердце выдержало этот удар. Возможно… — он как-то нелепо что-то пожевал губами. Как будто пробовал свои слова на вкус. — Придется делать инъекции камфоры, чтобы поддержать работу его сердца.
Пётр бредил.
Это был странный бред, ибо в этом состоянии его сознание периодически куда-то пропадало, а наверх всплывало личность прежнего владельца, настоящего Михаила Александровича. Оказывается, он постоянно был где-то в подвалах разума, все видел, ощущал, но после смерти Брасовой не хотел даже пытаться вернуться. Всю свою взрослую жизнь Михаил хотел одного: избежать короны. Он не чувствовал в себе моральной силы, чтобы править, был слишком мягок, в конфликтном случае предпочитал бегство либо поиск компромисса. Брак с Натальей для него поначалу стал средством достижения своей цели, но морганатическая связь переросла в любовь, настоящую, искреннюю. И теперь… Пётр неожиданно понял, что империя действительно находилась на грани краха: просто из тех Романовых, которые могли прийти к власти, не оказалось ни одного, который мог бы править! Вакуум власти! СЕМЬЯ разрослась, многочисленные родственники сидели на хлебных местах, каждый имел свою свору прихлебателей, но при этом царствовать… НЕКОМУ!
Сквозь бред, спутанное сознание, громкий шепот сознания Михаила к Петру постепенно приходило понимание того, что ему дана власть для того, чтобы его детище, его Империя не обратилась прахом. Что для него была империя? Пётр понял, что в первой его жизни оставался эгоистом, он создавал новую Россию ради своего величия! Ради своей собственной власти. Ибо в его понимании император и империя (простите за тавтологию) — одно и тоже. Сначала власть оказалась средством выживания, позже — воплощение его мечты о том, чтобы его неповоротливая сермяжная крестьянская страна стала хоть чем-то похожа на динамическую промышленную Европу.
Что изменилось сейчас? Пришло понятие ответственности. За своё детище! Это то, что он выстраивал своей жизнью. Своими страхами, своими надеждами, своим, не всегда трезвым, расчётом. Он, как никто, осознавал, что его государство превратилось в гиганта, стоящего на глиняных ногах, что его потомки умудрились сделать империю могущественной, а сейчас всё это могущество могло безрассудно кануть в прошлое. Ошибка одного императора?
Так не бывает! Он не смог это проанализировать просто холодным рассудком, это было ощущение, осознание на каком-то совершенно ином уровне, сейчас он это сформулировал — наступил системный кризис. Клубок нерешенных проблем, которые не осознавали и не пытались решить. Изображали действие, но ничего при этом не делали.
Он вспомнил своё правление. Увы, у него тоже не оказалось умения планировать далеко — он был хорош именно в кризисной ситуации, когда требовалось спасать себя и свою власть. Системной работы, как и понимания того, что необходимо делать — так и не пришло, он брался то за одну проблему, то за другую, проводил самые неотложные реформы, но часто, слишком часто ошибался или не доводил дело до логического завершения. Корил ли он себя за это? Нет… а вот за то, что пил и уходил в запои, когда ничего не решал и за его спиной не самые чистоплотные его соратники прокручивали свои делишки — этого себе Пётр простить не мог.
А потом пришёл Брюс. На удивление Виля его не поучал, они даже не говорили толком, так, перебросились парой фраз о здоровье. Нет, Брюса Пётр о такой ерунде не спрашивал. У бесплотного духа со здоровьем всё в полном порядке, за его неимением.
— Болеешь? — тихо прозвучало.
— Не без того, да. — ответил Пётр.
— Нельзя тебе болеть, мин херц! — вот и весь разговор.
Но посидели рядышком, достали верные трубки, набили табаком. У Брюса свой табак — призрачный, и дым совсем не чувствуется, если не знать, что он есть и не уметь эти тонкие эманации улавливать. Но Пётр, как уже побывавший ТАМ — чувствовал и умел всё это воспринимать. Ему было просто неожиданно хорошо. И куда-то пропал Михаил со своим шёпотом и истерическими причитаниями о судьбе Наташи. Хорош гусь, ты император, увел супругу у своего подчиненного! Красава! Как раз, так и должны поступать благородных кровей императоры. Впрочем, сам не лучше: Скавронскую-то из-под Алексашки выдернул! Так что эта страсть к девкам своих подчиненных, видать, у Романовых в крови! А женки-то на что? Так дело-то известное: наследников рожать! А для утех полюбовницу заводят, фавориткой называют и проматывают на нее казну государства! Особый императорский шик! Впрочем…
И тут Петра пронзила одна мысль: он, при всей своей властности не оставил государству главного: наследника и сам порядок занятия престола после его смерти оставался мутным, позволяющим различные толкования, заговоры и дворцовые перевороты. Пришлось его потомкам наводить в этом деле порядок. Кое как навели. Но именно, что кое как!
А значит и долг у него есть… Важный, тяжелый, ибо его Пётр подсознательно старался избегать. Он должен оставить государству, его ИМПЕРИИ наследника. И один сын — это мало! И Гору еще надо воспитать так, чтобы он оказался достоин! Но нужно, чтобы сыновей было больше, хотя бы еще один, лучше двое. Следовательно…
— Мне пора. — тихо произнёс Брюс.
— Пора! — с легкой грустью отзеркалил ему Пётр.
— Ты всё уже сам понял. — констатировал Виля очевидное. Пётр пожал плечами в ответ. Говорить было не о чем. Наутро жар у императора спал. Кризис миновал.
Пятнадцатого, после куриного бульона с лапшой, Пётр даже попытался с постели встать, пошатываясь, кутаясь в большой махровый халат, всё ещё поеживаясь сумел подняться, сделать несколько нетвердых шагов. Его повело, голова закружилась и он вцепился в спинку удачно подвернувшегося кресла. Остановка пошла ему на пользу: голова кружиться перестала, и государь смог сделать еще пару шагов до двери. Открыл. В соседней комнате Лариса аккуратно капала в воду сердечные капли, которые прописал Боткин. По ее лицу был заметно. Как она устала — всё то время, когда государя лихорадило, она спала урывками, во время кризиса вообще не отходила от постели больного. Заботилась о нём так, как и иная законная супруга заботиться не будет.
— Мин херц! Ты зачем встал? Тебе Евгений Сергеевич предписал постельный режим. Так изволь в постель и выздоравливать! Для тебя, герр Питер, это самая главная государственная задача.
Лариса пыталась говорить это максимально строго, но сквозь всю эту напущенную силу и сухость чувствовалось, что она испытывает облегчение от того, что ее мужчина выздоравливает.
— Значит так, Лариса. Империи нельзя без императрицы. Ты — подходишь. Тебе надо принять православие.
Сказал, развернулся и пошатнувшись, ухватился за дверной косяк.
— Ни хрена себе предложение руки и сердца! — донеслось ему в спину. Он представил ошалелое лицо фаворитки и улыбнулся. Впервые за всё время болезни.
[1] Бог врачевания у древних греков
[2] Сейчас при гриппе и ОРВИ аспирин применяют крайне ограниченно и с большой осторожностью. Чуть менее вредный парацетамол сейчас в этих случаях рулит.