Глава двенадцатая

В которой Пётр испытывает настоящий шок и не единожды

Москва. Третьяковская галерея

1 марта 1918 года

Первая мысль была: «Неужели он присутствовал при этом»? Быстрым шагом император, стряхнув оцепенение подошел к большому полотну, на котором художник изобразил сцену допроса Петром царевича Алексея. Он помнил этот момент, который отпечатался в его сознании навсегда. Царевича привезли из Вены, где тот пытался склонить на свою сторону цесаря и сколотить хоть какую-то вооруженную коалицию против отца. Впрочем, трусливый и безынициативный, Алексей ничего толком так и не смог сделать. Для того, чтобы делать — он был слишком ленив. Да, его направляли, ему помогали, им управляли. Но сам он… Удивительно, как художник поймал эту черту характера Алексея. Такому доверить трон империи никак невозможно! Никак! Он вспомнил, кто из старых боярских родов стоял за его сыном. Это были враги: опытные и непримиримые. Рюриковичи! Они всегда пеняли Романовым их низким происхождением, «из каких-то прусов». Сами потомки бандитов из Северных земель, нос задирали как будто родичи Византийским басилевсам.

На несколько минут Пётр как будто очутился в том самом кабинете, где происходил этот разговор. Нет, это был не допрос, это был отеческий укор. Смертельный такой. Он склонялся к «железной маске»: вечный узник без имени, без лица, без права на свободное дыхание. Решение «смерти повинен» должно было реализовано именно так. Родная, царская кровь! Жаль, в матушку удался! Он знал, кто стал за решением о настоящей смерти царевича. Тот самый дуэт Меншиков — Екатерина, в котором главную скрипку играл, всё-таки его фаворит. Когда это случилось, Петр даже решил, что будет иметь еще один рычаг давления на Алексашку. Ага! Он взялся за рычаг, Меншиков — за флакон с ядом. Но Алешеньку удавили, как татя, в темнице. Не так должна проливаться царская кровь, совсем не так!

(Н. Ге «Пётр I допрашивает царевича Алексея в Петергофе»)

Пётр вынырнул из тумана воспоминаний. Он подошёл к картине почти что вплотную. Так, что стал отчетливо виден каждый мазок. Мельчайшая деталь. На картине он увидел не только себя и Алексея (сам он оказался весьма похож, а вот Алешенька — очень уж отдаленно, тут художник немного перестарался) но и ту комнату, в которой состоялась их последняя встреча. На столе, как приговор — бумаги, изобличающие замыслы сына. Главный упор делался на показаниях полюбовницы сына, Ефросиньи. Пётр понимал низкую ценность признаний запуганной бабы. Но Алексей сам себя загнал в ловушку, тех, кто стоял за сыном, кто довёл его до предательства, Пётр не щадил. Остатки стрелецких бунтов вычищал жесточайше, а бояр… этих бородачей он прижал к ногтю. Но это стало слабым утешением. Сына-то не вернешь!

— Кто автор сего? — проскрипел Пётр.

— Николай Ге, Ваше Величество! — подал голос несколько удивленный такой необразованностью императора Грабарь.

— Хочу с ним поговорить…

— Но Николай Николаевич умер в 1894 году, ваше величество. — Игорь Эммануилович решил перестать удивляться, мол, царь-то человек военный, к искусству имел отношение только через балерин, ту же Кшесинскую, например. Пётр, совершивший две ошибки-оговорки подряд, притих. И тут главный попечитель Третьяковской галереи принял откровенно ошибочное решение: почему-то ему показалось, что император поражен величием работы выдающегося художника и надо бы попробовать вернуть к жизни одно из главных его полотен. Он сказал:

— Ваше величество. В наших запасниках хранится картина этого художника, которая решением Синода запрещена к показу. Может быть, Ваше величество соизволит посмотреть на неё и дать свое соизволение на… — Грабарь замялся, не зная, как тут выразиться дипломатичнее…

— Изволю. — коротко ответил Пётр. На всякий случай он попросил свитского адъютанта провести Георгия по историческому залу. А сам с Ларисой и телохранителем проследовал за Вергилием сего художественного ада. Он не знал, что первым эту картину приказал изъять с выставки передвижников сам император Александр III (отец этого тела).

— Минутку, Ваше величество, я сейчас подготовлю ее к просмотру.

Тесный запасник пропах пылью и какой-то безнадегой. Тут собрано искусство, которое если и увидят зрители, так только во время какой-то кратковременной выставки, в основной экспозиции им места не нашлось. Игорь Эммануилович исчез за какой-то ширмой, возник буквально через несколько минут.

— Прошу вас!

— Что ЭТО? — взревел Пётр! Эмоции внезапно захлестнули его и стали бить через край.

— Николай Ге, картина называется «Распятие»… — как-то несмело произнёс Грабарь.

(Н. Ге «Распятие»)

— Запретить к показу! Навсегда! Сжечь! Слышишь ты меня? Приказываю сжечь! — почти проорал государь-император. — Такое нельзя показывать людям! Невозможно!

Правда, через пару минут Пётр взял себя в руки, отдышался и произнёс уже спокойным тоном:

— Нет, Игорь…

— Эммануилович — подсказал сам Грабарь.

— Игорь Эммануилович, сжигать мы сию картину не будем, чай не инквизиция в Гишпании! Но и к показу разрешить её — сие кощунство пред верой и церковью. Это… это уж слишком, как будто сам Сатанаил стоял за спиной автора и подсказывал ему, как сие писать! Не будет на выставку сего полотна дозволения! Никогда не будет!

Вскоре Пётр покинул Третьяковку в сопровождении сына, Ларисы и немногочисленной свиты. И выставка вернулась в свой обычный рабочий режим. Дома Пётр попросил оставить его в покое. Очень надо было побыть одному. Оказалось, что посещение галереи не прошло для него бесследно. В голове клубились тёмные мысли. Через какое-то время зашла Лариса с подносом. На оном принесла чай в стакане с серебряным подстаканником, сахарницу с колотым кусковым сахаром, блюдечко с нарезанным лимоном и тёмным овсяным печеньем. В этом времени Пётр распробовал чёрный цейлонский чай, и вот эта мода — пить его не из самовара, по-купечески (из блюдца), а вот в таком виде, да в прикуску с сахаром и печеньем и это ему понравилось! А вот модный сахар песком или кусочками рафинада — не слишком. Да и мёд к чаю не зашёл. А любимого варенья не оказалось, и Лариса решила замену не делать. Дабы не раздражался, ибо в раздражении император был слишком уж грозен! Пётр и хотел было вызвериться, чтобы его оставили в покое, но вид готового чая и любимого рассыпчатого печенья оказал на мужчину прямо-таки волшебное благотворительное действие. Государь милостиво кивнул головой, Лариса поставила с поноса подношение императору на небольшой столик, а сама уселась рядышком, но не напротив, а чуток наискосок, чтобы не смотреть прямо глаза в глаза, чувствовала, что такая позиция может восприниматься как вызов.

— Питер, скажи, чем тебя так задело «Распятие»?

— Почему спрашиваешь? — буркнул Пётр, понемногу оттаивая: чай и выпечка делали свое сладкое дело. Он постепенно приходил в норму.

— Дело в том, что это полотно мало кто видел, но зрители четко делятся на две категории: от отторжения, причем сильнейшего, до восхищения, причем совершеннейшего!

Император задумался, потом выдал:

— Картина мне понравилась, она написана так. как будто автор сам присутствовал при этом распятии. И именно поэтому ее показывать публике нельзя!

— Почему? Поясни?

— Дело не в том, что Сына Божия нельзя показывать аки калику нищего, нет! Всё дело в том ужасе, который тот испытывает при приближении смерти! Посмотри на все иконы! Там лицо Христа на распятии даже ежели муку выражает, но оно умиротворенным есть! А тут ничего подобного — только ужас от неотвратной смерти! Это ведь правда жизни, а религия — это правда веры! И тут правда жизни над правдой веры доминирует, а так быть не должно! Ересь сия картина, и ничего более! И ее следовало бы уничтожить… Но не смог я, не смог! Ибо слаб!

— Нет, мин херц! Ты силён духом! Ты не дал эмоциям возобладать над разумом, не поддался первому порыву чувств. Ты показал себя мудрым государем, который умеет принимать ответственные решения.

Как ни странно, но грубоватая лесть Ларисы Петру помогла. Он совершенно расслабился. Как оказалось, зря, ибо дальше последовал вопрос «в лоб».

— Прости, Питер, но, когда ты рассматривал картину с допросом царевича Алексея мне показалось, на мгновенье, что ты сам присутствовал при этом допросе. Вёл его.

— Никакого допроса не было. Я вызвал сына, чтобы задать ему всего один вопрос: почему не довёл дело до конца?

Пётр сказал это и понял, что проговорился… «Ведьма!» — ужаснулся он. «Она настоящая ведьма! Она если и не знает всё, то чувствует!» Петра пробил холодный пот. «Она опасна! Она может раскрыть его тайну! Её надо удавить! Тихо и тайно!»

Но тут он почувствовал, как прохладные женские ладони ложатся на его разгоряченное чело.

— Питер, ты, кажется, простыл! У тебя жар! Я позову Боткина! Немедля!

Она выскользнула из комнаты. А Пётр почувствовал, что сделала она это вовремя, ибо за себя он ручаться в эту минуту перестал бы… А потом появился Боткин и назначил императору постельный режим, ибо по стране начала шествовать испанка[1] и государь мог сию заразу во время посещения выставки подхватить!

[1] Точную дату начала пандемии испанского гриппа назвать сложно, в РИ Испания объявила об эпидемии в мае 1918 года. Но. вполне вероятно начало заболеваний приходилось на зиму 1917–1918 года, в нашей версии истории возвращение Русского легиона на родину привело к тому, что испанский грипп стал катастрофически быстро распространяться по стране.