Глава одиннадцатая

В которой Пётр находит семейное счастье, но длится оно недолго

Москва. Коломенское. Царские покои

28 февраля — 1 марта 1918 года

— Папа-государь, а она что, будет моей новой мамой? — глаза Горы сияли, он дёргал отчего-то смущенного царя за руку, и внимательно смотрел, что называется, глаза в глаза.

— Хм… Гора… хм… — не мог подобрать слов Пётр.

— Гора! Ты же видишь, папа-государь устал с дороги. Идём, я привезла новую книжку, почитаем.

— С картинками? — спросил самое важное мальчик.

— С большими и красивыми. — подтвердила Лариса и утащила Гору в детскую комнату. Читать царевич любил, а еще больше любил, чтобы ему читали. И не важно что. — он превращался в слух и на услышанное реагировал очень эмоционально. А это обращение? «Папа-государь»? Как вам такое нравится? Гора просто не мог сообразить, как ему называть отца. Он был растерян, хотя Пётр и пытался уделить ему внимание, но прекрасно понимал, что он не умеет воспитывать детей!

И вот тут так случилось, что в Петроград император собирался ехать с Ларисой. Ее можно было бы назвать секретарем-референтом, учитывая ее рабочие функции. Но простуда… и Лариса осталась в Москве. И надо было тому случиться, что перед отъездом он познакомил ее с Георгием, наследником престола и мальчиком, у которого не так давно убили мать. Рейснер дама не только красивая… «Ослепительно красивая» — поправил меня Пётр, ну, дык ему виднее, но еще и умная, и обладающая тем, что психологи называют эмпатией. То есть умение чувствовать другого человека. А при общении с ребенком такое умение становится ключевым фактором взаимопонимания. В общем, не скажу, как Петр, а Георгий оказался Ларисой действительно очарован. Мальчику явно не хватало женской руки, ласки, доброго слова. Наталья Брасова была не самой лучшей мамой в мире, слишком занята собой, полностью отдаваясь светской жизни, впрочем, так себя вело подавляющее большинство женщин этого времени. Чему тут удивляться? И тем более закономерным стал тот вопрос, которым Гора озадачил Петра. Новая мама?

Итак, семейное перепутье возникло само по себе. Пётр понимал две вещи: с Ларисой ему хорошо. С Ларисой Горе хорошо. И ещё… он совершенно теряется, когда Георгий с ним начинает разговаривать. Его грызет сознание, что он не ЕГО сын, что фактически, ОН лишил мальчика и отца, и матери! И Пётр реально терялся, таял, не мог проявить жесткость, которая нужна при воспитании ребенка. И это казалось ему очень неправильно. А еще ему иногда казалось, что Лара — ведьма… И читает его мысли! И вьёт из него веревки! Но… возвращаясь в Коломенское Пётр впервые за всё это время почувствовал, что он ДОМА, ибо дом — это не место проживания (или прописки), а место, где тебя ждут. Всегда! А человеку такое место просто необходимо. При том, что человек существо стадно-социальное. То есть ему жизненно важно общение с другими людьми, да еще и надо быть частицей толпы — ради ощущения безопасности. Но кроме того, человек нуждается и в маленьком уголке для собственного уединения. Частнособственнические инстинкты? Или потребность в гнезде, которое становится твоей крепостью? А может, человек всё-таки животное (в первую очередь) и социальное животное — во вторую? И единственно возможный отдых — это переключение из социального в частное, свое собственное, то, что принадлежит только ему и никому более?

Вот, посмотрите сами: три, а то и все четыре тысячелетия правители в Китае пытались переформатировать человека, чтобы приоритет социального над индивидуальным стал в его крови. И до конца у них это не получилось. Площадь Тяньаньмэнь тому в свидетели. Про семидесятилетний опыт СССР и говорить не стоит. Именно частнособственническое эго его и пришпилило ко дну. Да, социальный эксперимент оказался смелым и весьма недурственным, но сделать за семьдесят лет то. что китайцы не смогли за четыре тысячи… Эта цель оказалась никому не по плечу!

Простите за небольшое лирическое отступление, но Петра на ужин кормят самыми обычными и банальными сырниками (творожниками), которые Лариса сделала собственными руками. Свежая сметана и молоко — всё по-домашнему просто и, как для царского стола, скупо. Но Пётр наслаждался этой неожиданной для него едой, как будто на придворном пиру у французского короля. Нет-нет, не у англицкого: там пир — это предмет скромности и экономии. Гостей пичкают овсянкой, а сами отъедаются яичницей с беконом, как только гости свалят. Типичная двуликая фальшь английской монархии. А вот король Бель Франс выставлял роскошь всем напоказ: рябчики фаршировались перепелами, а потом все это засовывали в лебедей. Дорогая, изысканная (но не всегда вкусная) кухня была визитной карточкой именно французского королевского дома. Вскоре ужин закончился, Гору уложили спать, а в кровать императора мы с вами из-за ложного чувства скромности заглядывать не будем.

Пока мальчика укладывали баиньки, Пётр вспоминал тот тяжелый разговор, который получился у него с Сандро. Великий князь Александр Михайлович был прибит горем: потерю дочери он переносил весьма тяжело. Тем более, что трагедия произошла у него на глазах. Но прежде, чем дать ответ на вопрос о Болгарском царстве он спросил императора в упор:

— Миша! Юсуповы — твоих рук дело?

Пётр понял, что юлить и пытаться соврать в данной ситуации будет неправильно.

— Да, дядя Сандро. Но никто не хотел и пальцем тронуть Татьяну! Даже время выбрали, когда ее с дочкой не будет дома. Этой трагедии никто не желал и не предполагал даже. Так что да… косвенная вина лежит именно на мне.

— И ты не боишься, что под моею рукой Болгария станет врагом Русского царства? — ещё более неожиданный вопрос, что называется, прямо в лоб.

— Ты можешь захотеть отомстить лично мне, очень может быть, даже обдумываешь план, как это сделать. Но вредить России ты не будешь. Извини, не так ты воспитан.

Дядя Сандро смотрел на императора тяжелым взглядом, как будто в его голове что-то переворачивалось. А рука как будто сжимала рукоятку кортика, которого на его гражданском платье просто не могло быть.

— Брасова? — опять неожиданный вопрос последовал.

— Не только. Проводы из Питера, там тоже Юсуповы участвовали. Оба Феликса: отец и сын.

Сандро подошел к бару, открыл его и вытащил арманьяк — нераспечатанную бутылку.

— Помянем рабу Божию Татиану… — произнёс как-то глухо.

На исходе второй бутылке крепкого французского пойла согласие стать болгарским царем было у дяди Сандро все-таки получено.

Но в этой семейной идиллии присутствовал еще один человек, чья авантюрная натура рвалась наружу и неожиданно оказалась спелёнатой чувством. Лариса была сгустком энергии, ей никогда не сиделось на месте, она рвалась к приключениям, она оказалась настолько творческой натурой, что в рамках обычного, банального, классического искусства, литературы, журналистики ей было просто-напросто тесно. Слишком деятельная, слишком непостоянная, слишком независимая… И вдруг всё это оказалось прихлопнутым широкой ладонью императора. Наверное, укротить, нет, даже так, чуть притормозить эту взрывную энергию мог только сильный мужчина. Она знала, что Михаил Александрович — мямля, но, когда познакомилась с ним, оказалось, что всё совсем не так. Сила и масштаб этой личности ее просто поразил и смял, она долго не могла прийти в себя, совершенно не понимая, как себя вести. Однажды, это была вторая или третья ночь, которую они провели вместе… Да, третья. Ей показалось, что она видит не Михаила, а его далекого предка. Могучего, упрямого, который ломал всю Россию, ставил ее на дыбы, заставлял не медленно тащиться, а бежать, догоняя Европу. Жаль, что столько не успел, но сейчас он, тот самый Пётр, казалось, был рядом с ней! И она тогда назвала его: «Мой Питер». Как ни странно, но он ее блажь принял совершенно спокойно. «Мин херц» — такое обращение даже благосклонно. Только просил не называть его так на людях.

Первым весенним утром восемнадцатого года Лариса за завтраком (готовила не она, а кухарка — она любила поспать подольше, особенно после ночных утех) произнесла:

— Мин херц! Давай сегодня поедем на выставку.

— Какую? — Пётр стал прикидывать, на сегодня у него не запланировано ничего такого, чего нельзя было отложить или перенести.

— В галерее Третьякова будет выставка современного русского искусства. Грабарь обещал там нечто необычное.

Увидела поднятую удивленно бровь императора и добавила:

— Игорь Эммануилович Грабарь — попечитель Третьяковской галереи, известный художник.

— Я не против того, чтобы… В общем, поедем. Гору возьмем?

— Обязательно! Пусть мальчик не всё поймёт, но ему тоже необходимо приобщаться к прекрасному.

* * *

Москва. Третьяковская галерея

1 марта 1918 года

Пётр прекрасно знал истину: «делу время, потехе — час». Но до сих пор времени на потехи он выделял крайне скудно: почти всё его внимание поглощали дела. Вообще-то в искусстве царь если и разбирался, то по принципу: красиво-некрасиво или нравится — не нравится. И никак более. Ради сегодняшней поездки он отложил «Историю Пугачевского бунта», написанную неким Александром Пушкиным. В предисловии он прочитал, что сей историк был внуком его крестного: Абрама Ганнибала. Но почему бы и от трудов не отдохнуть? Казалось бы, зачем ему эти исторические экскурсы? Но Пётр хорошо помнил слова Макария Невского про пять миллионов крестьян, которые умеют держать винтовку в руках. И понимал простую вещь: винтовка рождает власть. Значит, вооруженные селяне становятся фактором политики, который нельзя сбрасывать со счетов! Но пока что можно и нужно немного развеяться.

— Онисим Иванович! — позвал Пётр начальника казачьей охраны, куда набрали в основном пластунов. А вот командовать небольшой группой телохранителей императора назначили относительно молодого, но весьма толкового есаула Савватеева. В пятнадцатом году он был награжден Георгиевским оружием за храбрость, в семнадцатом закончил Николаевскую академию Генерального штаба. Но чем-то приглянулся генерал-майору Вандаму и после обучения и проверки оказался во главе личной охраны государя. Услышав зов царя, тот явился, как пишется: «встань передо мной, как конь перед травой», ну вот примерно так…

— Государь! По вашему приказанию прибыл!

— Мы с Ларисой и Горой сегодня поедем в Третьяковскую галерею на выставку. Организуй всё, как надо. Выезжаем через два часа. Тебе времени хватит?

— Даже с избытком, государь!

— Ну и хорошо!

Владимир Маяковский вырвался на выставку в Москве совершенно случайным образом. Генерал Пётр Иванович Секретарёв, командир Учебной автомобильной школы, отметил таким образом талантливого солдата, который в школе оказался на своем месте. В прошлом году Маяковский получил из рук генерала серебряную медаль «За усердие»[1], в этом году Пётр Иванович поощрил солдата недельным отпуском, который тот решил провести в Москве. И не один, а с подругой, которой посвятил своё «Облако в штанах». Сюда его привела не только выставка, но и планируемое выступление Казимира Малевича «Кубизм — футуризм — супрематизм». И как футурист Маяковский мог бы такое пропустить? Он был уверен, что надо будет обязательно «набить морду» Малевичу, конечно же, фигурально выражаясь, ибо взгляды этих двух господ на футуризм резко отличались. Выставка открылась в десять часов торжественно, но скромно. Слишком шумных торжеств государь не любил: война, нечо деньги на ветер кидать!

Но к полудню началось на выставке, которая поначалу не вызвала особенного ажиотажа, какое-то нездоровое шевеление. Появились люди в штатском, которые ходили от одного посетителя к другому, задавали вопросы. Кого-то выводили из зала, добавилось несколько господ с военной выправкой, которые весьма искусно делали вид что рассматривают картины, а сами контролировали залы. Вот и к Владимиру подошёл невысокий человек в штатском платье, внимательно посмотрел на него, как-то умудрился при этом смотреть сверху вниз, и произнёс:

— Как ваша фамилия, сударь?

— Маяковский. Поэт, художник и солдат. В Москве в отпуске. — почему-то Володе показалось, что надо дать более развернутый ответ.

— Владимир Владимирович. Понятно. Вы, сударь, не слишком –то отличались благонадежностью, но сейчас исправились, Пётр Иванович вас нахваливает. Вижу, что вы недоумеваете, откуда я про вас знаю? Так служба наша такая, всё знать, даже если сие невозможно. И вот что, Владимир, по всем правилам, я должен был бы выставить вас немедля вон. Но я на сей раз правила нарушу. Ведите себя прилично.

— Что это было? — спросила Лиля, когда господин в штатском перешел к другому посетителю.

— Хм… похоже, что выставку посетит какая-то важная особа, как минимум, великий князь или княжна. — Маяковский объяснил: когда государь Николай посещал нашу школу происходило примерно такое же.

Но тут мимо них пронёсся сам хозяин выставки Грабарь. Маяковский хотел было обратиться к нему, но тот только махнул рукой, мол, потом, всё потом. А уже через пятнадцать минут появилась и причина переполоха: государь Михаил Александрович с наследником престола, Георгием и дамой, которую стали сразу же узнавать. В том числе и Лиля Брик, которая зашипела почти на ухо Маяковскому (тому пришлось для этого хорошо так наклониться):

— Это что, Лара Рейснер?

Маяковский пожал в ответ плечами, мол… очень может быть.

— Какая ловкая сучка… — раздалось в ответ злобное шипение.

Пётр был несколько ошарашен всей этой богемной атмосферой. Нет, в его время развлечения были, короли и богатые люди собирали картины, и не только в качестве украшения интерьеров, уже возникла мода на красоту, правда, весьма соответствующая вкусу времени. Будучи в Голландии, он любовался на обнаженных женщин, которых рисовал Рубенс и как он его понимал! Для него стало неожиданностью, что в ЭТОМ времени мода на слишком уж утонченных дамочек, тощих, как на его мнение, как будто просидевших в трехлетней осаде. Лариса же выпадала из всех мыслимых стандартов. Она не худая, но и не поражала своими телесами, как говориться, в самом соку! В общем, обилие людей, которые тянутся к искусству его несколько напрягало. При этом он сначала обратил внимание на публику, в основном, это были мещане, почему-то аристократия этим искусством не интересовалась. Петр не знал что время аристократов еще не пришло — они появятся на выставке, обязательно, но ближе к вечеру. Даже перед самим ее закрытием, ибо никто не рискнет выставить за двери графа или князя, а тот сможет насладиться зрелищем без толпы разночинцев.

Ну а потом Пётр стал смотреть на картины и ему сразу же стало чертовски скучно! Кубизм? Супрематизм? Футуризм? Он посчитал про себя, что самое точное определение всех этих направлений в искусстве «мазня». Но, будучи человеком иного времени и обладая серьезным жизненным опытом, промолчал и пидорасами художников не обзывал. Оказалось, что все-таки воспитание у него присутствует.

(Владимир Маяковский и Лиля Брик, фото 1918 года)

Но тут государя привлекла парочка, которая стояла у абсолютно черной квадратной картины. Пётр подошёл к картине, и обратился к молодому человеку:

— И как вам сие произведение искусства?

— Маяковский склонил гладко выбритую голову и, чуть подумав, произнёс:

— Считают, что это полотно гениально, ваше величество! О нём много спорят, есть люди, которые вообще не признают это искусством, есть такие, что считают, что самое ценное тут — подпись художника.

— Вот как… И сколько стоит сия подпись, по вашему разумению?

— Как на мой взгляд… не больше цены краски и холста. Учитывая нравственные мучения художника… это создавшего, двадцать рублей ассигнациями, ваше величество. И не более того!

— Не переоценил? Нет, десять будет мало — холст и краски стоят больше, тридцать много — останется еще на две бутылки водки и закусь. А так — самый раз!

Пётр рассмеялся.

— Ну что же, сам кто таков будешь?

— Владимир Маяковский. Поэт, художник и солдат. В Москве в отпуске.

— А скажи-ка мне, служивый, если бы тебе надобно было донести важную информацию до крестьян — самых простых, неграмотных, чтобы ты сделал?

— Дак тут и думать нечего, ваше величество. Лубок! Это такие картинки с текстом-пояснением. Нарисовано просто, да так, что и дураку станет ясно. Если что, могу и графа Толстого лубком пересказать!

— Нет, графа мы трогать не будем, где служишь?

— В Первой автомобильной школе в Петрограде, ваше величество.

— Служи дальше, солдат Маяковский. — произнёс Пётр и подумал. что был бы тот просто солдат, дал бы тому серебряный рубль за сообразительность да чувство юмора, но посмотрев на его одежку и наглую морду понял, что рублём тут не отделаться.

— Лариса, ты его знаешь? — спросил спутницу.

— Слыхала, подающий надежды поэт. «Облако в штанах» — это его поэма такая, очень даже ничего.

— Она про что?

— Она про любовь вот к той дамочке, что с ним рядом, Лиле Брик. Да, она при виде тебя тихо шипела, аки змеюка подколодная.

— Она-то шипела, а вот рядом с картиной стоял ее автор, Казимир Малевич, так вот он покраснел, как украинский борщ, вот только вцепиться в Маяковского ему мешал ты, мин херц. Но после нашего ухода они горшки побьют — обязательно.

— Главное, чтобы без членовредительства. А что ты по поводу его лубочной мысли?

— Недурна… Надо обдумать.

— Вот и обдумай. А этому поляку… посоветую посмотреть на себя в зеркало и нарисовать красный квадрат, вдруг веселее получится чем этот чёрный[2]…

Но тут появился вновь куда-то отбегавший Игорь Эсммануилович Грабарь.

— Ваше величество! Как вам выставка?

— Ну как-то так… — неопределённо попытался отделаться от весьма навязчивого гида царь.

— Ваше Величество, прошу вас проследовать в зал исторической живописи, мы там выставляем оно полотно, которое недавно было повреждено, но наши специалисты его полностью восстановили, и вы, ваше величество, будете первым, кто его увидит.

Они прошли через всю выставку (благо она была камерной, всего-то четыре зала) и потом через несколько помещений, в которых явно готовились выставить новую композицию. И вот открылись двери большого зала. Пётр упёрся взглядом в картину, застыл, челюсть упала вниз, и он тихо произнёс:

— Да ну, бля! Да не может этого быть!

[1] Исторический факт, был Маяковский в солдатиках и медальку ему навесили, правда.

[2] Так Малевич и Красный квадрат нарисовал. Только он не пользовался таким же успехом, как и чёрный.