Глава 9

— Прошу, Arsène. Нынче разберем сослагательное наклонение…

— Я бы хотел поговорить, мсье.

Рука француза замерла над книгой.

— Поговорить?

— Именно так. — Я кивнул.

Он опустился в кресло и сцепил пальцы на колене. Костяшки побелели — раньше, чем прозвучало хоть слово по делу.

«Ждал. С самого отказа ждал Анны Францены ждал, что я подниму эту тему».

— Ежели про Москву, — начал он, не дав мне открыть рта, — то мадам я уже ответил. Не могу-с. Обстоятельства.

— Знаю, — хмыкнул я.

— Ответ не переменится, мсье Арсений. — Подбородок пополз вверх. Гонор, куда ж без него. — Я обучаю вас, мадам Адельсон платит за это. Она просила — я отказал. Неужто воспитаннику отвечу иначе?

— Ответите.

— Отчего же? — В голосе звякнул вызов, но глаза уже бегали.

«Упрется, и вся Москва к чертям. Точнее, станет намного труднее».

— Оттого, что предложение у меня иное.

Дюбуа моргнул.

— И в чем разница?

— Двести рублей сверх того, что платит Анна Францевна. Из моего кармана, и только между нами.

Его кадык дернулся. Раз. Другой. Француз отвел глаза к окну, и губы у него зашевелились.

«Считай, считай. Двести — это тебе год уроков на стороне. С поклонами, с мигренями мадамочек, с их бездарными отпрысками».

Он резко выпрямился.

— Мсье Арсений. Я, чтоб вы знали, не продаюсь.

— Боже упаси. Кто ж вас покупает? Я нанимаю-с. Это другое, — не удержался я.

— Это софистика, — набычился Дюбуа.

— Это отличное предложение. Вы меня учите, Анна Францевна вам платит, я молчу. Так и живем — и никому не хуже. Теперь то же самое, только в Москве.

Про тот первый урок помнили оба. Про государя императора и про жандармов.

Дюбуа побледнел.

— Вы… — голос его сел, — вы держите меня за горло и называете это молчанием.

— Помилуйте. Держал бы за горло — вы бы уже чемодан собирали и спрашивали, когда едем-с. А я прошу. Вежливо. И кладу за это хороший гонорар.

— У меня обязательства в Петербурге. Уроки. Частные… и прочее.

— Неделя. Одна неделя, мсье Дюбуа. Уроки подождут, а прочее — тем более.

— И что же вам понадобилось в Москве, позвольте узнать? И почему я, могли бы подобрать и более сговорчивого. — Он прищурился, цепляясь за последнее. — Что там есть такого, чего нет здесь?

— Могила матушки.

Дюбуа осекся. Рот приоткрылся — и закрылся.

— Не знаю, как у вас в Париже, мсье, а у нас к этому отношение трепетное. Поклонюсь, панихиду закажу. Потом по городу погуляем. Вы при мне гувернером — я слишком молод для такой поездки в одиночку. А почему вы? Мы знакомы, да и в свет я вышел, язык надобен.

Он смотрел на меня. Долго. Чувствовал, что где-то его обвели, но не мог нащупать где. Все ведь чинно: сирота, могила, панихида, гувернер при воспитаннике. Придраться не к чему, а червячок внутри гложет.

— Мсье Арсений. Можете мне этого не рассказывать, — выдохнул он.

— Чего не рассказывать?

— Вот этого всего. Про матушку, про панихиду. — Дюбуа глядел мимо меня, в книжные полки. — Я так полагаю, у вас там… свое. И знать про это свое я не желаю. Об одном прошу — меня не впутывайте.

И почесал глаз. Тот самый, где недавно был фингал.

Машинально почесал — сам не заметил.

— Про матушку — правда. А насчет остального — не впутаю. Слово.

— Слово… — Он усмехнулся криво. — И что же мне там делать?

— Гостиница, обеды, прогулки. Меня поучите, — предложил я.

— А ежели мадам спросит, где были, чем занимались?

— Что видели — то и расскажете. А чего не видели — про то и рассказывать нечего.

Дюбуа помолчал.

— Двести, — проговорил он наконец. Тихо, себе под нос, будто пробуя на зуб. — Аванс?

— Половина перед отъездом, половина по возвращении.

— По приезде в Москву.

— По возвращении, мсье Дюбуа. Уж не обессудьте. Москва город большой, а вы человек увлекающийся.

Он поджал губы. Проглотил.

— По возвращении так по возвращении. И вот еще что, мсье Арсений, — тихо произнес он.

— Да?

— Я это делаю не ради денег, — гордо произнес он, приподняв подбородок.

— Разумеется, — кивнул я соглашаясь.

— Ради педагогического долга. Вам в дороге необходим присмотр, — произнес француз и поджал губы.

— Само собой, мсье Дюбуа. И я искренне рад, от всего сердца, что это будете вы.

«Еще бы я не был рад, он даже рад», — промелькнуло в голове.

— Ну-с. — Он выпрямился, одернул манжеты. Голос окреп, будто и не было ничего. — Сослагательное наклонение, Arsène. И я не намерен в будущем за вас краснеть.

Сослагательное наклонение мы добили за час. Дюбуа гонял меня по временам, поправлял, морщился, но без обычного унылого скрипа — голос у него сегодня летел. Двести рублей творят с людьми чудеса.

Когда время урока подошло к концу, я поднялся первым и указал на дверь.

— Месье Дюбуа, не желаете ли попить чаю?

— Всенепременно, Арсений, — кивнул он.

В дверь стукнули. Степан.

В малой гостиной уже пыхтел самовар. Опекунша сидела в своем кресле. Три чашки. Ждала, стало быть, обоих.

— Садитесь, господа. Как урок?

— Превосходно, madame! — Дюбуа сиял. — У Арсения выправляется произношение. Еще год — и парижанин не отличит.

— Год, — повторила Анна Францевна и посмотрела на него поверх чашки. — А неделя в Москве его не испортит?

Прямо в лоб, и француз закашлялся.

— Собственно, об этом я и хотел… — Он выпрямился. — Мадам. Я обдумал ваше давешнее предложение. Всесторонне обдумал. И пришел к заключению, что отпускать воспитанника в столь дальний путь без пригляда образованного человека было бы с моей стороны… педагогической небрежностью.

— Вот как, — протянула Анна Францевна с едва заметной усмешкой.

— Юноша делает успехи. Прервать занятия на неделю — потерять месяц. А в дороге, напротив, можно заниматься с удвоенным усердием. Дорога, мадам, дисциплинирует. Никаких отвлечений.

— Стало быть, едете, — покивала она, а глаза внимательные такие.

— Еду. Почитаю своим долгом-с.

Анна Францевна отпила. Не торопясь. Потом перевела взгляд на меня.

Секунды три смотрела.

Я уже прихлебывал чай с самым невинным лицом, на какое был способен. Сирота сиротой. Сижу, никого не трогаю, ложечкой даже не звякаю.

Все она поняла и вновь улыбнулась уже намного шире, но вслух сказала ровно:

— Что ж, мсье Дюбуа. Признаться, вы меня обрадовали. Я уж собиралась искать человека на стороне, а чужому доверия нет.

— Мадам. — Француз приложил ладонь к груди и склонил голову. Сама скромность.

— Тогда к делу. — Она отставила чашку, и голос сменился. Кончилось чаепитие, началась канцелярия. — Поедете в пятницу. Утренним, с Николаевского вокзала. Билеты первого класса возьмет Степан, завтра же. Вам, мсье Дюбуа, надобно что-то уладить перед отъездом?

— Уроки перенести. Управлюсь, — кивнул он своим мыслям.

— Извольте управиться к четвергу. Теперь ты, Арсений.

— Слушаю, — изобразил я почтение и внимательность.

— Бумаги твои готовы, с этим проблем нет. — Она загибать пальцы не стала, но по голосу слышалось: список в голове давно готов, по пунктам. — Остановитесь в «Славянском базаре». Я отпишу — вас встретят. Никаких постоялых дворов и меблированных комнат, и слышать не желаю.

«И городовые, поди, там рядом и швейцар, который каждого гостя в лицо помнит. Спасибо, Анна Францевна, удружила. Ладно. Решаемо».

— Думаю, недели вам управиться хватит, — вынесла вердикт опекунша.

— Хватит, — ответил я. — Могилу матушки навещу, панихиду закажу. Город посмотрю.

— В следующую субботу жду обоих обратно. Мсье Дюбуа, на вас корреспонденция: через день — письмо или телеграмма. Доехали, здоровы, где стоите.

— Всенепременно, мадам, — тут же закивал Дюбуа.

— Деньги на дорогу выдам в четверг. На гостиницу, на стол, на извозчиков… — она глянула на меня, — и на панихиду, отдельно.

— Благодарю, Анна Францевна.

— И последнее.

Она поднялась. Мы с французом вскочили следом.

— Мсье Дюбуа. Идите, вас Степан проводит. Мне с воспитанником еще парой слов перекинуться надо.

Француз раскланялся.

— Мадам, мсье Арсений. — И уплыл. Дверь притворилась, тихо стало.

Анна Францевна подошла к окну. Постояла спиной.

— Он отказал мне, — сказала она не оборачиваясь. — А сейчас у него педагогический долг проснулся.

Я промолчал, прикидывая, как выруливать.

— Что ты ему сказал? — в голосе Анны Францевны прозвучали стальные нотки.

— Нашел слова, — вырвалось у меня.

— Какие? — требовательно спросила она.

— Обыкновенные. Что учеба в дороге не прервется. Что человек он надежный, а с чужим я намаюсь.

Она обернулась.

— Арсений. Мне пятьдесят четыре года. Почти всю жизнь я слушаю, как мужчины рассказывают о своем долге. — Она подошла ближе. — От чего проснулся у него?

— Э-э-э, может, от совести? — Вышло весьма нелепо и, даже можно сказать, смешно.

Секунду она смотрела мне в глаза. Потом покачала головой — медленно, почти с восхищением:

— Бесенок и есть.

— Так я пойду собираться? — кивнул я на дверь.

— Ступай. — Она уже отвернулась к окну. — В четверг к обеду быть здесь. С вещами.

У двери меня догнало:

— Арсений.

— Да?

— В Москве — никаких карт! И никаких историй, о которых мне потом расскажут чужие люди.

— Понял, — закивал я.

— Врешь, — констатировала она, со вздохом. — Но хоть запомни!

Отвечать я уже не стал, только поклонился и, развернувшись, направился на выход.

Степан подал пальто, проводил до дверей. На дворе уже темнело, мороз прихватывал за уши. Поймал ваньку и покатил в приют.

Добрался уже в сумерках. Дежурный запустил меня внутрь.

В коридоре тянуло теплом и ужином. Ноги сами свернули на кухню.

Даша орудовала у плиты. Две девчонки помладше гремели мисками у лохани, третья резала хлеб. Увидели меня — стихли.

— Сень, ужинать будешь? — Даша уже тянулась за миской, не дожидаясь ответа.

— Буду. — В три шага я оказал у стола и сел. — А вы чего такие?

Девчонки переглянулись и прыснули.

— А то ты не знаешь. — Даша поставила передо мной миску. Каша, а поверх — шкварки. Всем шкварки, а мне горка. — Владимир Феофилактович днем приходил. Сказал… — она запнулась, — сказал, жалованье нам кладут. Мне семь рублей. Девочкам по пять. Как настоящим.

— Ну. Заработали — получайте. Все честно.

— Это ты придумал, — констатировала она.

— С чего взяла? — ухмыльнулся я.

— С того. — Даша отвернулась к плите, загремела заслонкой. Шея над платком порозовела. — Владимир Феофилактович отродясь бы не додумался. Он добрый, да у него все «так заведено».

Девчонка у лохани — мелкая, с косичкой — осмелела:

— Сень, а правда, что нам теперь и расчетная книжка будет? Как у больших?

— Наверняка, что заработала — все в книжку.

— Ой, — сказала другая и уронила миску в лохань. Подняла, прижала ее к груди. — А я маменьке на могилку оградку справлю. Копить буду.

Стало тихо. Только каша побулькивала.

— Справишь, — сказал я. — Пять рублей в месяц — к лету и справишь, — поддержал я ее начинание.

Даша через плечо глянула на меня. Так, что я предпочел уткнутся в миску и заработал ложкой.

«Ох, девка. Не смотри так».

Доел. Кость обглодал, мозг выбил о край стола, намазал на хлеб — Даша уже и кость научилась подкладывать так, будто случайно вышло.

— Спасибо, Даш. Царский ужин, — протянул я.

— Иди уж, — буркнула она, но голос был довольный.

И тут ударил колокол.

Приют зашевелился, зашаркал, потек к молельне. Я привычно пристроился в задний ряд.

Отец Иона возвышался на своем месте. Повел службу — баритон поплыл под сводами, малышня в передних рядах засопела и завозилась.

Я крестился, где положено, кланялся, где положено, а глаза сами шли по своим.

Вон Яська — вертится, чешет затылок култышкой, ему Спица уже отвесил подзатыльник для порядку. Вон Бяшка уже оброс своими кудрями. Васян стоит столбом, крестится размашисто. Кот со своей вечной улыбочкой. Сивый в углу, к стенке плечом — нога до сих пор к вечеру ноет, а он молчит. Шмыга с Упырем сзади, притихли.

«Стая!»

Иона с аналоя глянул поверх голов — прямо на меня. Я опустил глаза и перекрестился.

— … аминь.

Орава выдохнула и хлынула к дверям. Они в дортуары, а мы на чердак.

На чердаке все расселись по обычным местам. Печка гудела, Яська прилип к моему боку.

— Сень, а Сень. А лобята бают, к нам уцителей наблали. Взаплавду?

— Взаправду. Трех учителей и воспитательницу к девчонкам. С понедельника выйдут.

Чердак загудел.

— Это чему ж учить будут? — Спица подался вперед.

— Словесности. Истории с географией. А еще один — французскому, гимнастике и военному делу.

— Военному⁈ — Шмыга аж подскочил.

— Военному. Юнкер, кавалерист, без пяти минут офицер. Строй, дистанция, как карту читать, как местность. Фехтование, может, покажет.

Чердак взорвался.

— Саблей махать⁈

— Кто дурить будет — вылетит с занятий, юнкер шутить не приучен, — отрезал я.

— Да мы!.. Да чтоб я!.. — Шмыга захлебнулся от возмущения.

— А французский на кой? — Упырь скривился. — Мы ж не господа раскланиваться.

— И манеры эти, — поддержал Бяшка. — Вилочки-ложечки. Тьфу.

Я обвел их взглядом. Не спеша.

— Не господа, говоришь.

— Ну, — напрягся Упырь.

— А ну, напомни мне, кем ты летом ходил. Забыл? Так я напомню. Доходяга с Лиговки. Щипал мелочевку по карманам. Портки на веревке, вши строем, жрали хорошо если раз в день.

Народ начал переглядываться.

— Все так ходили, и я такой ходил. А теперь глянь на себя: сытый, обутый, в теплом. При деле, при копейке. Года не прошло.

Промолчал народ.

— Так с чего ты взял, что через год-другой тебе французский не понадобится? Ты знаешь, где будешь? Может, с купцами за одним столом. А может… — я усмехнулся, — может, кто из вас, обалдуев, и гимназию осилит.

— Гы, — сказал Васян. — Гимназию.

— А там, глядишь, и институт, — улыбнулся я.

— Институт! — заржал Спица. — Васян в институте! Хвосты крутить там.

— Ага, — тут же подхватил Шмыга, — благородных девиц!

Чердак лег.

Васян побагровел, сгреб Шмыгу за шиворот, но и сам уже ржал в голос.

Яська катался по полу дрыгая ногами:

— Васян-девица! В плятьице!

— Я те дам плятьице, клоп! Я тебя сейчас сам наряжу!

Чердак взвыл по новой.

Я переждал, пока отсмеются.

— Значит так. На французский и манеры ходят все. Не для красоты. Для дела: пригодится — будет, не пригодится — не отвалится. Гимнастика — все, дурь выгонять. А военное дело… — я выдержал паузу, и чердак подобрался, — военное дело для вас главное. Понятно излагаю?

— Понятно, — за всех ответил Кот.

— Тогда все. Кот — доставай шахматы.

Кот молча вытащил доску.

Расставили фигуры, стая стянулась кругом — смотреть у нас любили, хоть половина в правилах путалась до сих пор.

Кот двинул пешку, я ответил. Он подумал — и коня следом.

— Опять конем, — прошептал Шмыга. — Он завсегда конем.

— Цыц, — сказал Спица. — Не сбивай.

Игра шла, я разменял слона, подставил ладью — нарочно, проверить. Кот навис. Сопел. Ладью не взял — увидел вилку через два хода.

«Смотри-ка. Приметил».

— Долго думает, — зашептал Яська. — Сень, а цего он думает?

— Того и думает, что думает, — сказал Спица. — Учись, клоп.

Печка гудела. Фигуры стукали о доску.

Кот поднял на меня глаза:

— Шах.

— Вижу, — сказал я. И прикрыл короля пешкой. — Не мат еще, Кот. Далеко не мат.

Игра продолжилась, и через пару ходов уже я поставил Коту мат, а там и спать завалились.

Утро прошло как и всегда, завтрак и молитва у Ионы. После я схватил Кота и потянул на чердак.

— Кот я в пятницу я уезжаю в Москву. Ты будешь за старшего, — посмотрел я на него серьезно.

— Я? Уже? — уставился он на меня во все глаза.

— Ты, — усмехнулся я в ответ. — Разве непонял, когда к Митричу ходили. Сам же все слышал.

— Ну мало ли, — протянул он растерянно.

— Ладно, переваривай пока, я сейчас, — а сам спустился на черный ход под лестницу и, вытащив мешок с общаком, заволок на чердак.

Развязав завязки, аккуратно начал доставать из него нашу кассу.

Золотой лом — спиросовский, это Паланто переплавит и продадим потихоньку, нечего тащить. Потом украшения и наконец деньги.

Кот молча наблюдал за мной. Раскрыв саквояж, я полез внутрь, расстегнул клапан и, осмотревшись, подхватил холстину, начал туда складывать украшения, все аккуратно перевязывая, чтобы не дай бог не звякнуло. Укладывал в саквояж, переслаивая тряпицей.

— Держи, — кивнул на саквояж. — Подыми.

Кот поднял, качнул на руке.

— Тяжел.

— Книжки, — сказал я. — Ученый мальчик едет.

Кот хмыкнул. Поставил саквояж на пол.

Полез под матрас и вытащил револьвер. «Смит-Вессон» лег в ладонь, рука к нему привыкла.

«Нельзя тебя, родной. Слишком тяжел, да и, случись чего, жалко терять».

Спрятал обратно.

Из арсенала достал три «Бульдога», вороненых, новых, в заводском масле, и коробки патронов.

Взял один, осмотрел. Барабан ходил туго, без люфта. В ладони прятался почти весь — курносый, короткий, злой.

«Вот ты и поедешь».

Зарядил барабан, остальные — россыпью в мешочек, мешочек в саквояж и в тайник, который тут же закрыл.

— Теперь главное.

Кот подобрался.

Я кивнул на деньги:

— Давай считать.

И мы принялись за дело. Катеринки в одну стопку, четвертные в другую, десятки, пятерки, мелочь столбиками.

— Десять тысяч триста сорок ассигнациями, — сказал он наконец. — И серебром сорок два с полтиной.

— Это еще не все. — И я кивнул на стопку гербовой бумаги с вензелями и печатями. Кот перебрал по листу, шевеля губами.

— Двадцать шесть. По сто рублей кажный.

— Билеты государственного займа. Две тысячи шестьсот на бумаге — а трогать их нельзя вовсе. Номерные они, понесешь менять — сам на себя и донесешь. Пусть лежат.

Следом глухо звякнул холщовый мешочек. Развязал, высыпал на пол. Тяжелые кругляши раскатились, тускло отсвечивая.

— Считай и это.

Кот сдвигал монеты столбиками, приговаривая под нос.

— Империалов — двадцать. Голландских — полсотни ровно.

— Рублей на восемьсот золотом. Это на самый черный день.

Я отсчитал из общей стопки триста рублей, купюрами по двадцать пять, и убрал в карманы.

Остальное — обратно в мешок. Ассигнации, билеты, золото. Затянул тесемки, подвинул через сундук. К нему.

— Пока меня нет — у тебя будет. Перепрячь. Куда — сам реши.

Кот не взял.

Смотрел на мешок, потом на меня. Долго смотрел.

— Почему я? — не удержался он от вопроса.

— А кто? — хмыкнул я.

— Не боишься? — Кот напрягся. — Тут, почитай, четырнадцать тысяч. Что сбегу — не боишься?

— А ты сбежишь? — глянул я на него с издевкой.

Он задумался. Не стал божиться и на себе рубаху рвать. Сидел и думал. Всерьез. Прикидывал — как я бы прикидывал.

Потом сказал:

— Нет.

— Вот потому ты.

Кот моргнул, посмотрев с недоумением, а его вопрос повис в воздухе.

— Ты ж посчитал сперва. Куда бежать? Что дальше? И вышло у тебя, что некуда. Так?

— Ну… так.

— Правильно вышло. Смотри, какая арифметика, Кот. Четырнадцать тысяч — деньги громадные. Дом каменный купить, дело открыть, всю жизнь не работать. Это если считать до первого угла. А ты посчитал до второго. Пацан с такими деньгами — кто он? Не купец, не барин. Добыча. Документов нет. В первом же трактире срисуют, как было уже у вас. Неделя, две — и найдут тебя в канаве.

Кот слушал.

— А то и мозги набекрень пойдут от такого богатства. Пить начнешь или на картах спустишь, или бабе какой отдашь за ласковое слово.

Кот кивал.

— Кремня помнишь? Штыря?

Кот кивнул. Медленно.

— Вот тебе и весь сказ. Жадность и глупость их кончила. Штырь на штиблеты позарился —у своих. Кремень наверх захотел — через наши головы. Оба посчитали до первого угла. А за углом — Обводный.

Помолчали. Печка потрескивала.

— Но главное-то не это, Кот! Ты о стае подумал, о парнях: Упыре, Яське, Спице, Васе, Сивом, Шмыге, Грачике.

Кот вылупился на меня, а потом шмыгнув носом покраснел и опустил взгляд в пол. Словно застеснялся.

— Деньги, Кот, сами по себе — бумага.

Кот взял мешок. Обеими руками.

— Перепрячу. Сегодня же.

— Из казны — только на дело. Стройка встанет, товар подвернется, беда какая — решай. На то ты и остаешься. Спица с Васяном пусть знают, что казна при тебе, а где — не знают. Так им же спокойнее. Васян коли решит копейку сшибить на извозе, не запрещай. Тебя он не послушает, но морду ему бить не лезь. Лучше дело ему придумывай, что бы херней времени маяться не было.

— Понял.

— И последнее. — Я подцепил саквояж, качнул. Не брякнуло. — Ежели со мной что в Москве… ну, мало ли. Неделя прошла, вторая, вестей нет, Анна Францевна забегала — не жди и не ищи. Казна — на стаю, и живите. Таверна с Митричем верное дело. Мастерская с Варе и Старкой тоже.

Кот вскинулся:

— Сень…

— Это не страхи, это порядок, — усмехнулся ему. — У хорошего хозяина и на пожар расписано, кто ведро несет. Понял?

— Понял, — буркнул он. Насупился.

— Ну и все. Пошли вниз. До пятницы еще дел — вагон и тележка.