Глава 8

Вошел человек, каких в Петербурге на каждом приходе десяток. Лет тридцати. Ряса не ряса, сюртук не сюртук — что-то серое, длинное. Рукава лоснились у обшлагов, воротничок стоял криво, и видно было, что хозяин сделал это намеренно, стараясь скрыть протертость.

Волосы прямые, русые, зачесаны на пробор. Не по моде, а на скорую руку. Борода реденькая, окладистая только по замыслу — на деле лежала клочьями. Глаза серые, спокойные.

— Здравия желаю, — произнес он размеренно. — Афанасий Петрович Кузнецов. Пришел наниматься, если ваше предложение о том еще в силе.

Голос глубокий, мягкий, с распевкой.

Феофилактович расплылся.

— Прошу, прошу, Афанасий Петрович. Присаживайтесь.

Пришедший коротко поклонился. Опустил папку на колени, а на нее шапку. Сел, не касаясь спинки. Ноги вместе.

Скользнул по мне взглядом — коротко.

— Так-с. — Феофилактович полез в бумаги, теперь без нервности, с довольством. — У вас, я вижу, письмо от отца Никодима?

— От него, — подтвердил Кузнецов. — Он изволил меня рекомендовать.

Я пока молчал, откинулся на спинку и стал смотреть.

Кузнецов пошел рассказывать. Ровно, без надрыва. Владимирская губерния. Семинария в Муроме. Восьмой класс закончил в позапрошлом году. В священники не пошел — по здоровью и по устремлению духа. Устремление было учить, а не служить. Год состоял репетитором у купчихи Морозовой в Кинешме. Ушел, поскольку матушка занемогла, и он повез ее к брату в Петербург. Матушку схоронил осенью. Живет у брата. Ищет место.

Все без единого лишнего слова.

«Мужик крепкий», — отметил я про себя.

— Что предложите нашим воспитанникам, Афанасий Петрович?

Он повернул голову. Не удивился, что вопрос от меня. Принял обстоятельство — и все.

— Русскую словесность. С азов и до старших. Церковнославянский, если необходимо. Отечественную историю. Закон Божий, ежели у вас нет своего учителя.

— Закон Божий у нас… — начал я и осекся.

Иона. Отец Иона у нас Закон Божий. И на свое место никого не пустит, даже мыслью.

— Закон Божий у нас ведет отец Иона, — вставил Феофилактович.

Кузнецов кивнул. Не расстроился, не обрадовался.

— Тогда словесность и история.

— По какому учебнику ведете словесность?

— Стоюнина, — ответил не задумавшись. — Стоюнин, Галахов. По грамматике — Кирпичников. Из чтений — Пушкин, Крылов, Гоголь, Никитин, Кольцов. С младшими — Ушинского, если позволите. Родное слово.

Феофилактович просветлел.

— А по методике? — Тон директора — это тон директора, а мне надо свое увидеть.

— От простого к сложному. Сначала читать вслух. Много читать. Потом пересказ по вопросам. Потом своим языком. Грамматика — с примерами из того, что прочли, не отдельно.

Говорил спокойно.

— А с шалунами?

Он подумал.

— Строго, но по делу. Крику не переношу — ни своего, ни ученического. Крик — это признание бессилия. Есть иные способы. Дисциплина держится не палкой, а тем, что ученик понял: учителю от него надо не покорности, а работы.

Хорошо сказал.

Феофилактович задал еще несколько формальных вопросов: жалованье, часы, где живет, как добираться. Кузнецов отвечал ровно, коротко. Про жалованье назвал сумму на треть ниже той, что мы держали в уме. Не торговался. Назвал — и посмотрел.

Я ждал, что директор обрадуется и согласится. Но Феофилактович был не таков. Сделал вид, что записал, покивал и попросил гостя подождать — «мы, знаете, еще встречаемся с одним-двумя кандидатами, надобно всех выслушать, для порядка».

Кузнецов кивнул.

— Понимаю. Буду ждать вашего решения.

Поклонился обоим — сначала директору, потом мне.

— Всего доброго, господа.

Взял папку, шапку и пошел к двери. У самого порога задержался и обернулся.

— Владимир Феофилактович. Ежели решите отказать — прошу, откажите скорее. У меня брат с семьей, я их стесняю. Мне важно знать, куда двинуться.

— Всенепременно, Афанасий Петрович, — заверил директор. — В понедельник у вас будет ответ.

— Благодарю. — И ушел.

Феофилактович откинулся в кресле. Впервые за утро с довольным лицом.

— Ну-с, Арсений.

— Ну-с, — хмыкнул я, повторяя за директором.

Мы посмотрели друг на друга.

— Берем, — сказал он.

— Берем, — согласился я.

— И жалованье он себе сам сбавил. Не хотел бы я его тем ронять, но… — Директор покивал.

— И не роняйте. Положите ту сумму, что держали в уме. От трех рублей не обеднеем, а он сможет от брата съехать.

Феофилактович пристально посмотрел на меня.

— Знаете что, Арсений Иванович.

— Что?

— Я вам сегодня уже говорил, что вы страшный человек. Ежели повторю сейчас — сам себя за язык буду тянуть. Так что не повторю.

— И на том спасибо, — улыбнулся я.

— Но подумаю про себя, — уточнил он спокойно.

— Думайте, Владимир Феофилактович. Это дело хозяйское.

Дверь снова стукнула. Ипатыч сунул голову.

— Владимир Феофилактович, веду?

Директор коротко выдохнул, поправил пенсне, вернулся в рабочую позу.

— Проси.

Вошел человек другого пошиба.

Под шестьдесят. Ростом невысок, плотен. Пальто хорошее, но старое. Воротничок повытерся. Пуговицы не мельхиор, а простое железо, но начищены до сияния.

Шапка тоже старая, но крепкая. В руке трость. Лицо круглое, породистое. Нос картошкой, но не мясистый — крепкий. Бакенбарды седые, стриженые, ровные. Глаза серо-голубые и внимательные.

Держится, как держатся отставные, с той особой аккуратностью, будто каждый шаг еще проверяют на устав.

— Здравствуйте, милостивые государи, — сказал ровным, немного хрипловатым голосом. — Матвей Иваныч Скарятин, титулярный советник в отставке. Позвольте побеспокоить.

Феофилактович привстал.

— Прошу, прошу, Матвей Иванович.

Скарятин снял шапку и положил на угол стола. Сел ровно.

Скользнул по мне взглядом. Задержался на полсекунды дольше, чем полагалось бы. Вернулся к директору.

— По какому предмету, Матвей Иванович? — Феофилактович разложил чистый лист.

— По истории. Всеобщей и отечественной. По географии, ежели нужда. При казенной службе двадцать три года, из них семь — сверх службы — вел вечерние классы для писцов при департаменте. — Говорил спокойно, без хвастовства, будто перечислял мебель. — Классы по истории. Метод — по Иловайскому, с разбором первоисточников по мере возможности.

Феофилактович записывал.

Я слушал молча.

— Ученики у вас какие? — спросил Скарятин сам, дождавшись, пока директор запишет.

— Разные, Матвей Иванович. От десяти до пятнадцати. Часть с улицы. Без гимназической подготовки.

Скарятин кивнул.

— Понятно. Тогда не Иловайский. «Русская история для народа» Соловьева. Проще и без давления.

— А по всеобщей?

— Виноградова, упрощенное издание. Начнем с античности, если позволите. Дети хорошо принимают греков и римлян — там простые фигуры, ясные конфликты. С Египтом и Вавилоном сложнее, там нужно географическое воображение.

— А по методике, Матвей Иванович? — решил спросить я.

Он повернулся ко мне. Без удивления, что вопрос от мальчика. За плечами казенная служба — там всякое видали.

— Историю не заучивают, — сказал спокойно. — Историю рассказывают. Мой метод — рассказ и вопрос. Рассказываю пятнадцать минут. Потом три вопроса. Не по датам — по смыслу. Ответить должен каждый, хоть одним словом. Дальше короткое чтение из хрестоматии. Потом снова рассказ. Так до конца занятия.

— А даты?

— Запоминают по необходимости. Пятнадцать основных за курс. Остальное в справочнике. Забить голову цифрами — не образование. Образование — понимать, почему случилось.

Я кивнул.

Феофилактович просиял снова.

— И жалованье?

Скарятин назвал сумму. Ту же, что Кузнецов, точь-в-точь.

— Много ли часов в неделю сможете?

— Четыре занятия. Утренние. По вечерам привык уже к покою — годы. Если утро вам подходит — располагайте.

— Утро подходит, — быстро сказал директор.

— Тогда прошу решения, когда вам будет угодно.

— На той неделе, Матвей Иванович.

— Прекрасно. Оставляю адрес.

Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок, положил на угол стола ровно, как кладут карточку по правилам. Феофилактович пододвинул, развернул, кивнул.

Скарятин поднялся. Взял трость, шапку. Поклонился директору, потом мне.

— Честь имею, милостивые государи.

— Матвей Иваныч, — окликнул я его на полдороге к двери.

Ор обернулся.

— Один вопрос, ежели позволите. В казенной службе — почему отставка? Не по возрасту же.

Он посмотрел внимательно. И, впервые за все время чуть улыбнулся по-стариковски.

— По здоровью. Сердце. Врачи велели встать от стола. А от стола встать — надобно уйти со службы. Я и ушел.

— А учительство?

— Учительство — ходишь по классу. Ноги работают, мне то и надобно.

— Понял. Благодарю.

Он снова поклонился и вышел.

Феофилактович выдохнул.

— Хороший, — тихо сказал он.

— Хороший, — согласился я. — Скарятина — на историю с географией, Кузнецова — на словесность. Костя разгрузится наконец.

Директор взял перо, макнул в чернильницу и начал писать.

За дверью снова затопало. Ипатыч закашлялся, забурчал.

Постучали.

— Прошу.

Дверь отворилась, впустив холодка из коридора. Вошла женщина.

Лет сорока пяти. Ростом невысока, полновата, но не тучна. Темное платье с высоким глухим воротом. Шляпа простая, без цветов, черная с черной лентой.

Вдова. Полугодовая или годовая — тот срок, когда черное еще носят.

В руке маленький ридикюль держала, замок потертый.

— Здравствуйте, — произнесла она ровно, без лишнего киванья. — Матрена Григорьевна Сорокина, вдова коллежского асессора.

Голос спокойный и приятный.

Феофилактович привстал, обошел угол стола, помог повесить накидку на спинку стула.

— Прошу вас, Матрена Григорьевна. Присаживайтесь.

Села. Спину держала прямо. Обе руки сложила на ридикюле, что лежал на коленях.

Скользнула по мне взглядом и улыбнулась, тепло так, что ли.

Матрена Григорьевна рассказывала о себе. Муж, коллежский асессор Сорокин, скончался в прошлом году от воспаления легких. Детей не было — Бог не дал. Домик в Рождественской части, комнаты сдает, двух жильцов держит. До замужества восемь лет ходила гувернанткой у губернского предводителя дворянства в Костроме — учила барышень грамоте, чтению, началам французского, рукоделию.

— И детьми занималась в семье покойного брата, — добавила она. — Пять лет.

— Сколько было деткам?

— Старшей девять, младшей четыре. Со мной пробыли до гимназии.

Феофилактович кивал.

— Матрена Григорьевна, — вступил я. — Девочки у нас разные. Есть маленькие, есть постарше. Есть трудные. Марии и полугода нет — она в лазарете при кормилице. Некоторые тяжело переносят приютское, срываются.

Она посмотрела спокойно.

— Понимаю. Не боюсь, — кивнул она.

— И предупреждаю: работа не только чтение и грамота. И ночью посидеть, если кто заплачет. И платьице починить. И слезы вытереть, — вставил директор.

— Знаю. У брата были дети — я это все делала.

— И жалованье…— протянул Владимир Феофилактович.

— Скромное, — вставила она сама. — Знаю. Мне не за жалованьем. Мне бы дома одной не сидеть. И пользу приносить, покуда силы есть.

Феофилактович на этих словах отвернулся к окну и покраснел.

— Матрена Григорьевна. Полагаю ответим согласием.

— Благодарю вас, Владимир Феофилактович, — кивнула она.

— На какой день назначить приход?

— Когда вам удобно, — пожала она плечами.

— В понедельник поутру. К десяти. Покажем корпус, познакомим со старшей воспитательницей, с девочками.

— Приду.

Она наклонила голову и встала, придерживая ридикюль обеими руками.

Феофилактович сам снял со спинки накидку, обошел, помог накинуть на плечи. Она поблагодарила коротко.

У двери обернулась.

— До понедельника, значит.

— До понедельника.

Ушла.

Феофилактович сел, положил руки на стол ладонями вниз, посмотрел на них.

— Знаете… — сказал тихо. — Иногда думаю: как хорошо, что я до этого дня дожил.

Он поднял глаза.

— Троих учителей. Да воспитательницу. За одно утро.

— Дело будет, Владимир Феофилактович. Составляйте расписание.

— Пишу.

Он взял чистый лист. Заскрипело перо.

Посидел еще пару минут молча.

Я глянул на часы и матюгнулся про себя.

Скоро уже полдень, пора и на Литейный.

— Пойду, Владимир Феофилактович, к Анне Францевне пора.

— Что вы говорите? — Он поднял голову, увидел часы, ахнул. — А я вас держу.

— Не держали, дело делали. Ежели что — до вечера.

— Ступайте, ступайте.

Я кивнул и вышел.

Ипатыч в коридоре изображал уборку, а сам уши грел. Хмыкнув, я поднялся на чердак, разделся до пояса, плеснул из ведра в лицо и на грудь, обтерся. Тут же следом и оделся, а там и на улицу.

Через пять минут я сидел в санях, закутанный в тулуп.

— Поехали. С ветерком али без?

— Без, — усмехнулся я.

Возница засмеялся, дернул поводьями. Сани скрипнули полозьями, тронулись. Жеребец пошел ходко.

Мороз крепкий, но без ветра — терпимый. Небо серое, ровное, ни просвета. По сторонам тянулся город: приказчики с санками, баба с корзиной, двое мастеровых у лабаза.

Минут через двадцать сани встали у особняка.

Расплатившись и поднявшись по ступеням, я постучал, и спустя пару минут дверь открыли. Неизменный Степан отошел в сторону, пропуская меня внутрь.

— Здравия, Арсений Иванович, — кивнул он.

— Здравствуй, Степан. Анна Францевна дома?

— Как не быть, — принял он мое пальто и перекинул через локоть. — Пожалуйте.

И я двинулся вперед, у малой гостиной приостановился: Анна Францевна сидела в кресле и пила чай.

— Здравствуйте, Анна Францевна.

— Здравствуй, мой бесенок, — глянула она на меня. — Садись.

И указала на кресло напротив.

— Я говорила с господином Дюбуа.

— И? — подался я вперед.

— Отказался, — просто ответила Анна Францевна и тут же добавила: — Сослался, что не может покидать город, какие-то свои дела. А выпытывать не стала. Не мое право.

«Твою мать, доигрался. Совсем запугал французика, вот и…»

— Анна Францевна.

— Да, бесенок?

— У нас же с ним сейчас французский.

— Да он ждет тебя в малой библиотеке, — кивнула Анна Францевна.

— Я поговорю с ним сам.

— Сам? — Она подняла бровь удивленно.

— Сам. Может, найду слова.

— Какие же? — заинтересовалась она.

— Пока не знаю, — пожал я плечами.

— Не переусердствуй, — сказала тихо. — И ежели откажет наотрез — принуждать не надо. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю.

— Тогда ступай.

Но я помедлил, поднимаясь.

— Анна Францевна, — протянул я.

— Да?

— Благодарю.

Она не ответила, только улыбнулась, а я направился на урок.

У двери задержался и перебрал в голове три-четыре захода. Ни один не показался надежным.

Толкнул дверь в библиотеку, возле стола кресле сидел Дюбуа.

— Bonjour, Arsène.

— Bonjour, monsieur Dubois.