Глава 10

Отправив Кота к Косте на уроки, я покинул приют, размышляя по дороге. Вроде и дел много, а вроде и ничего срочного нет. В итоге я решил посетить стряпчего, у которого давно не был.

На углу поднял руку. Из вереницы саней вывернул ванька — молодой, конопатый, лошаденка под инеем.

— Куда, барин?

— На Моховую.

Забрался внутрь и запахнулся в брошенный на сиденье тулуп. Полозья скрипнули, сани тронулись.

К стряпчему я ехал не зря. Еще в прошлый раз, до всей этой светской карусели, подкинул ему задачку: как бы этак законно сколотить охранное агентство. Марк Давидович тогда только крякнул да обещал пораскинуть мозгами. Пора было и ответ послушать. Мало ли чего он там скажет, наверняка все непросто и будет над чем подумать.

Контора на Моховой встретила теплом и скрипом перьев. Секретарь узнал меня, кивнул на дверь кабинета.

Стряпчий сидел за столом, обложившись бумагами. Завидев меня, поднялся — грузно, но проворно, как умеют двигаться тучные люди, когда захотят.

— Арсений! Рад, весьма рад. — Пухлая ладонь пожала мою. — Присаживайтесь. А я вас, признаться, поджидал.

Я опустился в глубокое кожаное кресло, поставил трость между колен.

— С ответом, Марк Давидович?

— С ответом, с ответом. — Он вернулся за стол, сцепил пальцы на животе. — По вашему делу, невозможному. Скажу сразу: в лоб — глухо. Своя контора с ружьями да вывеской — не бывать такому в России, я вам и в прошлый раз говорил. Сунетесь — вас же первым в бунтовщики запишут.

— И что, ничего уж совсем нельзя? — скривился я.

— Есть кое-что интересное. — Стряпчий подался вперед, тяжелые щеки дрогнули. — Я посидел, покумекал, с одним человечком из судебного пошептался. Прямой дороги нет, а окольных — целых три. Только каждая с гнильцой.

Он загнул пухлый палец.

— Первая. Лесная стража. Есть закон, старый, никем не отмененный: помещик ли, купец ли, что лесом владеет, вправе держать при угодьях объездчиков. И люди эти не сторожа с колотушкой. Им дозволено ружье. Дозволено порубщика вязать, повозку отбирать, протокол составлять. Считай, полиция в своем лесу.

— Только к лесу привязана, — сообразил я.

— В точку. — Марк Давидович кивнул. — Отошел твой молодец от барского бора на версту — и он уже никто. Мужик с ружьем. За такое по головке не гладят.

Загнул второй палец.

— Второе — ваша же выдумка. Артель провожатых. Купец едет за Урал, поклажа богатая, дорога лихая — берет при себе ватагу охотников. Держится такая артель на круговой поруке, за товар отвечают скопом. Обычай древний, полиция к нему привычна.

— Уже теплее.

— Теплее-то теплее, да без хозяина сверху. — Стряпчий развел руками. — Первый же околоточный, что учует ватагу со стволами, вцепится намертво: кто такие, по какому праву. Замучаетесь троячками откупаться.

Он придержал третий палец, будто самое ценное берег.

— А вот теперь главное. Есть фабричная полиция. Фабрикант держит у себя на заводе полицейских — настоящих, при погонах. Кормит, поит, жалованье платит из своего кармана. А подчиняются они не ему. Казенные. Государевы.

— То есть платит один, а власть за спиной казенная.

— Смекаете. — Марк Давидович посмотрел на меня долгим взглядом. — Своя фирма вам без надобности, Арсений. Своя фирма вас же и погубит. А вот люди при уважаемом лице, под его словом — это уже не бунтовщики. Верные слуги. Захотел барин груз отправить — послал своих. Вопрос один: где вам сыскать имя с весом. Чтоб за вас перед приставом заступилось да в министерстве прикрыло.

«Есть у меня такое имя. Ходит в темном шелке и зовет бесенком. Только знать ей про это рано. Ох, рано».

Вслух я повел плечом.

— Найдется.

Стряпчий усмехнулся, но выпытывать не стал. Не его ума дело — и он это понимал.

Я поднялся, оперся на трость. Дело того стоило, спору нет. Пусть отлежится, дозреет. Опять же, какой вариант лучше, второй или третий, есть над чем подумать.

— Спасибо, Марк Давидович. Дали пищу. Обмозгую, на бегу такое не решается.

— И правильно, что не на бегу. — Стряпчий проводил меня до двери. И придержал голосом: — А вы занятный молодой человек. Другой бы деньгами тряс, а вы слушаете, взвешиваете. С вами и работать боязно, и бросить жалко.

— Это комплимент? — улыбнулся я.

— Диагноз, голубчик, — хмыкнул он. — Ступайте.

Время уже подходило к полудню, и, поймав ваньку, я покатил на Литейный. Город тянулся мимо — серый, дымный, в снежной наволочи. Разносчик волок лоток с калачами, дворник скреб лед, где-то за углом надрывалась шарманка. Я прикрыл глаза и позволил себе не думать ни о чем.

К особняку сани подкатили в самый полдень. Степан принял пальто, отобрал трость.

— Извольте, Арсений свет-Иваныч. Господа учителя уж дожидаются.

Пришлось сразу идти к ним. Сперва латынь, а следом физика: я слушал вполуха. Математика шла легче — цифры мне всегда давались.

Учителя уходили довольные. Опекунша выслушала и кивнула благосклонно, повернулась ко мне, когда мы остались одни:

— Завтра уроки в тот же час, Арсений. Не вздумайте манкировать.

— Как скажете, Анна Францевна.

— То-то. — Она пригубила чай.

— Билеты куплены, так что отбываете в пятницу в десять часов, завтра ночуете здесь, и не забудьте про вещи, мой бесенок.

Я почтительно склонил голову и откланялся.

Когда Степан подавал мне пальто, за окнами уже синело. Обратно я ехал не спеша, глядя, как в доходных домах один за другим вспыхивают желтые окна, как фонарщик тычет шестом в газовый рожок на углу. К приюту добрался в сумерках.

В коридоре тянуло теплом и щами, но ноги сами свернули не на кухню, а в маленькую комнатушку.

Там стоял теплый полумрак, тихо было. У окна в углу Нюрка качала на руках кулек. Заслышав скрип двери, кормилица подняла голову.

— Тихо, только уснула, — шепнула она. Я подошел ближе. Из свернутого одеяльца торчал крохотный кулачок. Мария во сне чмокала.

Вспомнилось, как нес ее за пазухой через метель — синюю, окоченевшую, чуть дышащую. А теперь вон, щеки нагуляла.

— Как она?

— Слава богу. — Нюрка поправила уголок пеленки. — Ест справно, спит справно. Крепенькая растет. Терентий мой уж гордится, будто своя.

— Пусть гордится. — Я тронул кулачок мизинцем. Пальчики сжались цепко, рефлекторно. — Ишь, хватка. Может, действительно ваша и станет.

Нюрка смутилась, а глаза намокли.

— Как можно было ее такую бросить? Это же чудо, — тихо произнесла она себе под нос.

Я хмыкнул, постоял с минуту и вышел, беззвучно притворив дверь.

Раздался звон колокола. Приют зашаркал, потянулся к молельне.

Отец Иона возвышался на аналое темной глыбой, вел службу. Я крестился и кланялся, где положено, не усердствуя сверх меры.

— … аминь.

Орава выдохнула, хлынула к дверям. Я двинулся к нему, все-таки надо сообщить, а то по приезде начнет мозги крутить. Я у него и так, можно сказать, на особом контроле.

— Отец Иона, уезжаю я в пятницу в Москву на неделю. С опекуншей все сговорено. На могилу матушки — крест поправить да панихиду заказать.

Иона смотрел не мигая.

— Панихиду, — повторил глухо. — Дело богоугодное. Коли правда.

— Правда, батюшка.

— Гляди, Арсений. — Он подался вперед. — Мать помянуть — это к Богу лицом. А ты частенько к нему спиной стоишь, я вижу. Когда вернешься — на исповедь. Сполна.

— Приду, — коротко бросил я.

— С Богом. — Иона отвернулся к аналою.

«Все-то он видит, заноза в рясе. А матушку и вправду помяну, раз уж еду. Хоть чужая она мне».

Я поднялся по скрипучей лестнице через кладовую. Наверху, у печки, было тепло и обжито — стая уже собралась.

Спица чинил картуз, тыкал иглой при свете. Васян точил какую-то железку.

Я обвел их взглядом. Пора.

— Значит так. Я в пятницу поутру уезжаю. В Москву.

Игла Спицы застыла над картузом. Васян перестал шоркать.

— А надолго? — протянул Шмыга.

— Неделя, а то и поболе. — Я вытянул ноги к теплу. — Пока меня нет, за старшего Кот.

Тишина. Печка потрескивала. Яська поднял мордочку, переводя глаза с меня на Кота.

— Кот, — обронил Спица.

Не спросил. Повторил, будто пробуя слово на зуб, и оно ему не понравилось. Отложил картуз.

— А чего сразу Кот-то?

— А чего нет?

— Да ничего. — Спица дернул плечом, багровый утюг на щеке пополз вверх. — Я с тобой тут с первого дня, почитай, оба приютские. — А ты Кота. Он чего, считает лучше моего?

Васян засопел, поглядывая то на меня, то на Спицу. Упырь у стены не шевельнулся. Шмыга подобрался — чуял свару.

Я не торопился. Дал тишине повисеть.

— Считаешь ты лучше, — согласился я. — Тут спору нет. Голова у тебя светлая.

— Так а чего…

— А того. Старший не тот, кто лучше считает. Старший — тот, кто в нужный час не сдрейфит и головы не потеряет. Кто своих из ямы вытащит, а не в яму заведет. — Я глянул на него в упор. — Помнишь, как вы в бордель намылились, а после вас крестьяне в тупике метелили?

Спица насупился.

— Ну, я ж привел, — буркнул Спица.

— Ты. А додуматься кто? Кто дал тебе возможность ноги сделать?

Спица покосился на Кота.

— Кот.

— Кот. — Я кивнул. И повернулся к рыжему: — А ты, Вася мерина взял и поехал. Медяков привез горсть, а чуть всех под монастырь не подвел. Забыл?

Васян побагровел, засопел в две ноздри.

— Так я ж не со зла…

— Знаю, что не со зла. Тут головой думать надо, наперед, за всех. Кот думает. Молчит да думает. Оттого он.

— Спица дело говорит, — обронил Кот. — И считает лучше. Ежели что серьезное — я с ним первым и сяду думать. Одному-то боязно.

Сказал — и снова уставился в топку.

Спица открыл рот. Закрыл. Крыть было нечем. Кот не наверх полез через его голову — руку протянул.

— Ну… — Спица потеребил картуз. — Тогда ладно.

«Вот потому и Кот».

И тут Яська, все это время сопевший под боком, завозился.

— Сень, а Сень. А пливези мне из Москвы гостинец, а?

— Чего тебе привезть, клоп? Пряник?

Яська наморщил лоб. Думал всерьез, обстоятельно, даже исчесался весь. Потом выдал:

— Килпич.

— Чего? — не понял Спица.

— Килпич. Из стены клемлевской. — Яська обвел всех сияющими глазами. — Я слыхал, стены-то там сталинные, длевние. Волшебные, поди.

Чердак на секунду замер. А потом грохнул.

— Кирпич ему! — Спица хлопнул клопа картузом по макушке. — На кой ляд тебе кирпич?

— А цего⁈ — Яська гнул свое. — Ни у кого нету, а у меня будет! Вот пливалит опять залубин-генелал приют заклывать — а я его килпицом по башке! Он же волшебный! Залубин брык — и с копыт!

Переглянувшись, мы начали ржать, просто ржать от всей души, а Яська тут же насупился как воробей и даже язык показал Спице.

— Ой, не могу! — стонал Шмыга. — «Залубина килпичом»! — передразнил он. — А чего кирпичом? Ты ружжо проси. Ружжо вернее. Из ружжа бабах — и все.

— Дулак ты, — фыркнул Яська свысока. — Луж-жо у всех есть. А волшебный килпич — тольки у меня!

— Тьфу на тебя, — обиделся Шмыга, не найдя, что возразить.

Смех пошел на второй круг. И вот тут Упырь выдал, глядя в одну точку:

— Кирпич — это ненадежно. — Все притихли, обернулись. — Крошится. Веревка лучше. Веревку выстирал — и как новая.

На чердаке стало тихо. А потом Васян нервно хохотнул, и заржали уже по новой.

— Тьфу, Упырь! — Спица замотал головой. — Молчал весь вечер, а как рот раскрыл — так про удавку.

Упырь улыбнулся, ведь по нему редко поймешь, то ли серьезно говорит, то ли шутит.

Я оглядел их, Спица уже забыл про обиду, тормошил Яську. Васян утирал слезы. Кот, и тот усмехался уголком рта.

— Ладно, — обронил я, поднимаясь. — Привезу тебе кирпич, клоп. Так и быть. Самый что ни на есть волшебный. Только уговор: Зарубина им не бить. Жалко генерала. Он и так от свинки, поди, еще заикается.

Чердак снова покатился.

— Все, спать, — отрезал я сквозь смех. — Мне утром вставать рано.

Стая нехотя, посмеиваясь, расползлась по матрасам. Яська, укладываясь, еще бормотал про волшебный кирпич и заикающегося Зарубина.

Я лег, закинул руки за голову, уставился в темноту под стропилами.

«Нянькой стал, эх, куда жизнь привела».

И с этой мыслью уснул.

С утра стая застонала, отдирая себя от матрасов. Плеснув в лицо ледяной воды из ведра, я согнал дрему.

Завтрак — каша, густая, горячая. Служба у Ионы прошла скоро: священник отчитал положенное, махнул крестом, меня на сей раз не тронул.

А оттуда я двинул к Митричу.

Старик встретил у ступеней, вытирая руки о фартук поверх тулупа.

— Сеня! Думал, уж не заглянешь.

— Заглянул. Ненадолго. — Я спустился, окинул взглядом зал.

Печник домучил-таки дымоход, над кладкой темнел ровный зев топки. Стойка держалась намертво, отскобленная добела. У дальней стены Грачик, зажав перо в чернильных пальцах, сверял что-то в тетради, шевеля губами.

— Дымоход пробили, — доложил Митрич. — Живоглота дожал. Печник к субботе клялся все довести. Самовар уже купили, чай погоняли — держит.

— Славно.

— Деньги почти все ушли. Осталось на мелочь да первый закуп. К возвращению твоему, глядишь, и открываться будем.

— Добро. Грачик как, присматривает?

— Как кот за сметаной, — хмыкнул старик. — Копейку не упустит. Меня самого дважды на просчете поймал.

От стены донеслось смущенное:

— Так арифметика ж простая…

— Вот и считай, — беззлобно отмахнулся тот.

Я усмехнулся. Тут все шло как надо. Мелькнула мысль заглянуть к Рябому — наказать, чтоб без меня не своевольничал, про писаря напомнить. Прикинул время и махнул рукой. Не успеваю.

— Митрич, я в пятницу отбываю. Серьезное что — к Коту, ну, я говорил уже.

— Дело понятное. — Старик покивал. — Ты там в дороге не лезь уж никуда. Знаю я тебя.

— Не впервой. — Я хлопнул его по плечу. — Держи хозяйство.

От Митрича я поехал прямиком на Литейный — время поджимало, а урок пропускать нельзя, опекунша не простит. Последний день перед дорогой таял.

К особняку сани подкатили к полудню. Степан отворил, посторонился — и осекся, скользнув взглядом по моим пустым рукам.

Анна Францевна встретила в малой гостиной. Оглядела меня с ног до головы, и бровь у нее поползла вверх.

— Арсений. А где вещи?

— Какие вещи?

— Дорожные. — Она отставила чашку. — Завтра к десяти уже поезд, а явились с тросточкой да пустыми руками, будто на прогулку вышли. Саквояж где? Белье, платье сменное?

— В приюте, Анна Францевна. Собрал да впопыхах прихватить забыл.

— Забыл он. — Опекунша поджала губы, покачала головой. — Голова у вас золотая, Арсений, а иной раз дырявая, как решето. Извольте съездить и привезти. Ночевать нынче здесь, чтоб утром вместе на вокзал, без спешки. И чтоб все при вас было — до последнего воротничка.

— Мигом обернусь.

— То-то. — Она махнула рукой. — Ступайте на уроки.

Уроки едва отсидел, до того они медленно тянулись. Как закончились, сразу рванул в приют.

На чердаке аккуратно сложил вещи и, прихватив саквояж, начал спускаться.

Кот был у кладовки, будто ждал.

— Все, ухожу до утра к Анне Францевне, — бросил я ему. — Утром на вокзал к десяти прямо от нее. Стая на тебе. Митрич, лавка, мастерская — все как уговорено.

— Понял. — Кот качнул головой. — Ты это… возвращайся давай.

— Куда я денусь. — Я усмехнулся, потрепал его по плечу. — Держи оборону, атаман.

Кот фыркнул на атамана, но видно было — доволен.

Возле выхода перехватил Яська, будто чуял.

— Сень! Уже? А килпич?

— Будет тебе кирпич, клоп. Волшебный. Уговор помню. — Я потрепал его по вихрам. — Ведите себя тут прилично. Кота слушать, как меня.

— Ага! — Яська просиял. — Ты токо возвлащайся!

— Еще один, — хмыкнул я. — Все, вернусь.

К Литейному подъехал в ранних сумерках. Степан принял саквояж, кивнул одобрительно — теперь, мол, все чин по чину.

— Анна Францевна в гостиной ожидают. — Он помог снять пальто. — С гостем.

— С гостем? — Я насторожился.

— С гостем, Арсений свет-Иваныч. — Лакей понизил голос, и по лицу его пробежала тень. — Господин военный. В летах. По делу, сказывают.

Внутри кольнуло.

Я прошел к гостиной, толкнул дверь.

Анна Францевна сидела в своем кресле, прямая, собранная, со светской улыбкой на губах. А напротив в кресле расположился человек.

Немолодой. Осанистый. Седые виски, прямая, как шомпол, спина, лицо жесткое, обветренное — из тех, что вылеплены не гостиными, а плацом да походами. Мундир сидел на нем как влитой.

Анна Францевна повернула ко мне лицо, и улыбка ее сделалась еще безупречнее.

— А вот и он. Арсений, познакомьтесь. — Голос ее звучал ровно, будто они о погоде толковали. — Полковник Граве. Лев Васильевич. Батюшка вашего… знакомца.

Полковник поднял на меня глаза.

— Так вот вы какой, — произнес он негромко. — Воспитанник.