Глава 6

Стоя возле ворот, я тростью постучал в калитку.

Дверь приюта скрипнула. По утоптанному снегу зашлепали торопливые шаги, потом громыхнул засов.

В щель высунулась рожа дежурного. Мелкий кутался в куртку, начав зубами выбивать дробь.

— Проходи давай быстрей, холодно, — просипел он, приплясывая.

Хмыкнув, я шагнул во двор, и он тут же задвинул засов.

Зайдя в приют, я задумался о предстоящем путешествии: к отъезду все должно быть готово, до последней мелочи.

«Саквояж. Варя должна была переделать дно».

Ноги сами повернули к учебной комнате, а точнее, уже полноценной швейной мастерской.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь.

Тка-тка-тка-тка!

Десяток «Зингеров» строчили в едином ритме. Над столами склонились девчонки, гнали строчку, не поднимая голов.

Стрекот на миг споткнулся. Пара девчонок вскинулась, по рядам прошелестело:

— Сеня…

Варя стояла у закройного стола с тяжелыми портновскими ножницами. Мазнула по мне взглядом и, не отрываясь от кроя, обронила через плечо:

— Работайте.

Иглы застучали снова.

Отложив ножницы, Варя обтерла руки о фартук и двинулась в дальний угол, я пошел следом.

Здесь на столе стоял он, мой саквояж.

Варя щелкнула рамочным фермуаром, развела края горловины. Наклонилась, подцепила пальцами подкладку в дальнем углу.

— Гляди, — показала она.

Варя отвернула угол подкладки у самого дна. Ткань там была не пришита наглухо, а держалась на крючках, спрятанных в шов.

— Тут расстегиваешь. Крючки в складке, снаружи не видать, пальцем не нащупаешь, коли не знаешь где.

Она отцепила один за другим, отогнула лоскут. Под подкладкой, между ней и настоящим дном, открылась плоская щель.

— Сюда клади. Картоном я проложила, чтоб держало форму и не выпирало. Уложил, тряпицей переслоил, чтоб не брякало, — и подкладку назад, на крючки.

Я запустил руку внутрь, ощупал полость. Плоско, ровно. Провел ладонью по дну поверх застегнутой подкладки — гладко, будто так и было. Постучал костяшкой, глухой, плотный звук.

«Чисто. Комар носа не подточит. Пусть хоть перетряхнут — увидят барское тряпье да молитвенник».

Варя застегнула крючки обратно, огладила подкладку ладонью. Шов лег на место, ни складки, ни бугра.

Высоту забрала, а снаружи и не скажешь.

— Хорошо сделала, Варя, — кивнул я, хваля ее за работу.

Она порозовела и отвернулась.

— Скоро, поди, уеду. Надолго — на неделю, а то и больше. Мастерская чтоб работала. Лавка на Апрашке тоже будет, там пригляд есть. Срочное чего — меня не жди. Через Кота решай.

— Через Кота?

Я вскинул глаза.

«Задел. Она же тут хозяйка, царица в своем цеху. А я ее под Кота».

— Ты по мастерской — сама себе голова. Крой, сукно, готовые вещи, девчонки — все на тебе, никто не указ. А Кот — по остальному, вместо меня. Мало ли чего.

Варя буркнула под нос:

— Мог бы и сразу так сказать.

Взявшись за ручку саквояжа, я задержался. Не глядя на нее, спросил:

— Костя работать не мешает?

Варя вспыхнула ушами.

— Заходит иногда. Про свои штуки рассказывает — купорос медный, реакции всякие. Я не больно-то слушаю. То есть слушаю. Только не понимаю ничего. Но объясняет складно.

«Все с вами ясно, голубки. Ну, хоть один путный человек ей выпадет».

— Ну и славно, — улыбнулся я.

Подхватив баул, я двинул было к лестнице на чердак, но не дошел.

Состоялась встреча с Владимиром Феофилактовичем.

— Арсений, здравствуйте! Поговорить надо, зайдите на минутку. — И он двинулся в свой кабинет.

Пришлось свернуть за ним. Директор пропустил меня внутрь и притворил дверь.

Феофилактович обогнул стол, но садиться не стал — переминался.

— Что-то случилось? — Я поставил саквояж у порога.

— Такое дело… — Директор поправил пенсне. — Завтра с утра ждем гостей. Учителей. Точнее, тех, кто в учителя метит. Трое должны прийти. Хочу просить вас поприсутствовать.

Я вскинул бровь.

— На что вам я? Учителя — по вашей части.

— По моей, по моей… — Директор снял пенсне, потер переносицу. — Да только вспомните дядьку того. Степана Петровича. Тоже ведь с рекомендациями пришел, с бумагами. Отставной унтер, строгий, все чин чином. А чем обернулось?

Он поджал губы.

— По бумаге все ангелы, бывает и не разглядишь человека. Вот вы… — Он вздохнул, будто через силу признавая очевидное. — Вы в людях лучше моего смыслите, чего уж там.

— Присутствовать, значит, — протянул я.

— Именно! К тому же вы воспитанники нашей попечительницы. Пусть кандидаты видят.

— Буду, — кивнул я.

Феофилактович выдохнул, плечи опустились. Проводил до двери. И уже вслед, понизив голос, добавил:

— Только, Арсений… ежели почуете нехорошее — скажите мне после, наедине. Не при кандидате. Не хочу человека зря обижать, коли ошибемся.

— Понял, — бросил я через плечо.

И двинул на чердак, поднялся по скрипучей лестнице через кладовую. У печки было тепло, ирландка мерно гудела.

На корточках у огня сидел Кот. В дальнем углу возился Яська, сматывал в клубок обрывок бечевки. Спица дремал.

Скрип половиц под сапогами услышали все разом. Головы повернулись.

— О. Пришлый воротился, — приподнялся на локтях Спица.

Яська тут же бросил свое занятие и рванул ко мне, встал напротив, задрал голову — макушкой едва до груди доставал.

— Сеня, а ты где был-то? Ноцевать не пиходил. Мы ждали-ждали…

— Вечером расскажу, — обронил я.

— А цего вецером? — не унимался клоп. — Ты давай сицас расскази!

Кот отложил тряпицу, поднял глаза:

— К Митричу пойдем? Ты вроде хотел.

— Вечером соберемся у печки — все расскажу, — отбрил я Яську. — А сейчас — дела.

— Кот, к Митричу пойдем. Собирайся! Глянем, как стройка движется.

Мы спустились по скрипучей лестнице, миновали кладовую, коридор — и вынырнули на морозный двор, а там и за ограду.

До Апраксина двора добирались на конке. Промерзший вагончик еле полз, влекомый парой понурых кляч. Внутри было немногим теплее, чем снаружи, — публика жалась к стенкам, дышала паром, притопывала. Мы примостились на задней скамье.

Кот глядел в мутное оконце, за которым проплывали доходные дома, вывески с ерами да ятями, лотки сбитенщиков.

— Сень, — проговорил Кот вполголоса, не поворачиваясь. — А Москва она, как думаешь, больше нашего?

— Первопрестольная-то? — Я откинулся на жесткую спинку. — Другая она. Здесь все по линеечке, по-казенному. А Москва купеческая, кривая, широкая. Старый город. Сорок сороков церквей.

— Бывал, что ли? — покосился Кот.

«Бывал. Только через сто с лишним лет».

— Слыхал, — обронил я. — Люди сказывали.

Кот кивнул и снова уставился в окно.

Конка дернулась, зазвенела, потащилась дальше — к гудящему улью Апрашки, откуда уже долетал многоголосый рыночный гвалт.

Доехав и выйдя на улицу, я повел кота к будущей таверне. Мы спустились по свежесколоченным ступеням, и меня встретил рабочий бедлам.

Стройка кипела. Двое плотников на карачках стелили половицы в дальнем конце, загоняя гвозди в четыре руки. У стены громоздилась гора кирпича — под будущие печи. А поперек зала уже темнела длинная дубовая стойка, тяжелая, основательная, сколоченная на совесть.

Митрич обнаружился посреди хаоса — в неизменном тулупе поверх рубахи, с исчерканным листком в кулаке. Заметив нас, старик расплылся в улыбке и заковылял навстречу.

— Сеня! Легок на помине. — Он облапил меня, хлопнув по спине широкой ладонью. — А я как раз про тебя думал.

Кот держался на полшага сзади, как положено.

— Здоров, Митрич. — Я кивнул на пацана. — Мне скоро отлучиться надо будет, так что, пока я в отъезде, за меня он будет. Но, коли серьезное чего будет, лучше меня дождаться

— О как, — крякнул Митрич и протянул руку.

Из-за стойки вынырнул Грачик с карандашом за ухом.

— Показывайте, что тут у вас, — велел я.

Митрич повел рукой вдоль зала, как барин по угодьям.

— Пол в дальнем углу настелили, тут заканчиваем. Стойку сколотили — глянь, красавица, тяжельше любого стола, ее и вдесятером не своротишь. Печники к пятнице обещались. Кирпич, песок, глину завезли — все под рукой.

Старик поскреб бороду, помрачнел.

— Одна закавыка. Дымоход. Барянов, живоглот, уперся рогом — боится, вишь, что кладку ему при пробивке порушим. Трясется над своим сараем, будто над невестой. С ним еще толковать и толковать.

Тут же влез Грачик:

— Патент выправили. Свидетельство о благонадежности от полиции есть. Трактирный сбор внесли. На днях доктор нагрянет — стены на плесень смотреть. К его приходу известкой все выбелим, комар носа не подточит.

Старик выложил на пустую бочку замусоленный листок с колонками цифр.

— Вот, гляди. Ушло на мебель дубовую да самовар воронцовский, ведерный. Осталось всего ничего. А впереди еще посуда, ложки-плошки, котлы кухонные.

Я скользнул взглядом по цифрам, кивнул. Расклад понятный.

Митрич покосился на плотников, понизил голос:

— Тут вот еще что, Сеня. Заходил намедни Никифорыч.

Лицом я не дрогнул. Внутри — щелкнуло.

— Это еще кто?

— Околоточный местный. Понюхал, попытал: что, мол, за заведение, кто хозяин. Я бумаги ему под нос — все чин по чину, придраться не к чему. Он вроде и рад бы прицепиться, да не за что. — Митрич пожал плечами. — Троячок ему сунул, на всякий. Взял и отвалил.

— Митрич, все по уму, — кивнул я. — Вернусь, к приставу наведаемся, познакомимся.

— Понял, — кивнул старик.

Кот стоял рядом, слушал, мотал на ус. Хорошо.

Я запустил руку за пазуху, выудил пачку ассигнаций, те самые триста рубле, и шлепнул на бочку рядом с листком.

— На стройку. Дымоход, посуда, оклады. Хватит покамест.

Митрич сгреб деньги мозолистой лапой, размашисто перекрестился и упрятал за пазуху.

— Понял, Пришлый.

Я повернулся к Коту.

— Заходи сюда через день. Смотри, как движется, помогай, если что.

Кот подобрался, кивнул.

Отведя пацана к дальней стене, подальше от Митрича с Грачиком, я вытащил из кармана сложенный вчетверо клочок бумаги. Сунул ему в ладонь.

— Держи. Адрес стряпчего, Марка Давидовича, на Моховой. Совсем беда придет — беги к нему. Скажешь: от Тропарева, с делом. Он поймет. По расчету с ним, когда уже я вернусь, хотя… — задумался я. — Денег на всякий оставлю. Сам видишь, какие расходы, но скоро будет готово, и пойдет заработок.

Кот развернул было бумажку, но я накрыл ее рукой.

— Без нужды не суйся. Время у него дорогое, каждый час — деньги. Но, ежели петля на шее затянется, он тебя из любой ямы вытащит, черта в суде святым выставит. Понял?

Пацан кивнул. И спрятал клочок.

Мы двинулись к выходу. Митрич проводил до ступеней, придержал за локоть.

— Сеня. Ты там, в дороге-то, поберегись. Город чужой, народ лихой. Всякое бывает.

— Знаю, Митрич, — усмехнулся я. — Я осторожный.

— Осторожный он, — проворчал старик. — Все вы осторожные, покуда за жабры не возьмут.

Наверху снова хлестнуло морозом. Обратно к конке шли молча, Кот привычно на полшага сзади.

Я покосился на него. «Растет. Год-другой — и сам будет дела ворочать, без моей указки. В одиночку всю махину не сдюжить, надорвусь».

Дождавшись конку, мы поехали в приют.

На место подошли уже впотьмах. Дежурный отпер калитку, зевая во всю пасть.

В коридоре повеяло теплом и щами. И мы с Котом двинули прямиком на кухню — брюхо подводило с самого утра.

Даша хлопотала у плиты. Заслышав шаги, обернулась, мазнула по мне взглядом и тут же уткнулась обратно в котел. Молча зачерпнула, поставила перед нами две миски дымящихся щей, положила по ломтю ржаного.

Коту — как всем. А в мою миску поверх капусты легла увесистая мозговая кость с мясом.

Я взялся за ложку.

Кот покосился на мою миску, потом на Дашину спину, только хмыкнул под нос и налег на еду.

«Опять двадцать пять. Сохнет девка, слепому видно. Надо с этим что-то решать, а то доиграемся. А что решать? Ей пятнадцать, мне тоже. Помягче с ней надо, но чтоб без глупостей. По-братски».

Даша у плиты загремела ухватами и заслонкой громче, чем требовалось. Спиной ко мне, шея красная до самого платка.

Ели молча, слаженно работая ложками. Горячее падало в желудок, развязывало стянутый морозом узел под ребрами. Кость я обглодал до блеска, выбил мозг о край стола, намазал на хлеб.

— Спасибо, Даш, — обронил, поднимаясь.

Она кивнула, не оборачиваясь. Плечи чуть дрогнули.

И тут, перекрывая кухонный гомон, ударил колокол, созывая на вечернюю службу. Приют ожил, зашаркал, потек к молельне людской лавиной.

Я встал в задний ряд, привычно.

На аналое темной глыбой возвышался отец Иона. Заговорил, и поставленный баритон поплыл под сводами, доставая до последнего угла.

Служба тянулась. Малышня в передних рядах переминалась, шмыгала, косилась по сторонам. Я крестился и кланялся, где положено, — не выделяясь, но и не усердствуя сверх меры.

— … аминь.

Орава выдохнула с облегчением и хлынула к дверям — шаркая, толкаясь, спеша в тепло дортуаров.

Я двинулся было со всеми. Но короткий, властный жест приковал меня к месту.

— Арсений. Задержись.

Пришлось остановиться. Молельня пустела, гул шагов стихал за дверью. Мы остались вдвоем.

Иона сошел с возвышения, встал напротив. Не вплотную — но взгляд держал прямой, тяжелый.

— Где был? — обронил он ровно. — И где ночевал? На вечерней службе тебя не было, и на утренней тоже.

Ответил, не отводя глаз:

— У опекунши, батюшка. Анна Францевна вывела меня в свет, к князю Мещерскому. Долг перед благодетельницей — отказать не мог. После у нее задержался, там и заночевал.

Иона смотрел не мигая.

— В свет, — глухо повторил он. — На бесовские пляски.

— На раут, батюшка. Она за меня отвечает пред Богом и людьми. Я ее воспитанник.

Священник молчал.

— Гордыней от тебя тянет за версту. В воскресенье жду на исповедь.

— Буду, — коротко бросил я.

Иона отвернулся к аналою — разговор окончен.

Я вышел.

«Прицепился. Ну и черт с ним. Хоть в лицо роет, честно, не из-за угла. Уши у него в приюте свои завелись, кто-то шепчет. Но кто? Ладно, разберусь. А исповедь гори она огнем. Схожу. Не впервой».

На чердаке уже вся расселась. Кто на матрасе, кто на ящике, кто на полу, поджав ноги. Восемь пар глаз уставились на меня. Ждали.

Яська не выдержал первым. Подкатился под самый бок, задрал мордочку:

— Сеня, ну! Ты обесцял! Где был-то? Ноцевать не пиходил!

— У Анны Францевны, — уселся я возле печки. — Она меня в свет вывела. На бал.

Чердак ахнул.

— На бал⁈ — Яська аж подпрыгнул. — К господам⁈

— К самым что ни на есть. К княгине Мещерской.

Повисла тишина. Пацаны переваривали, словно что-то сказочное и далекое, из другого мира.

— Ну и как оно там? — подал голос Спица, подавшись вперед. — Богато?

— Богато, — кивнул я. — Особняк — что твой дворец. Мрамор, зеркала в полстены, люстры хрустальные под потолком, свечей — не сосчитать. По полу ковры такие, что тонешь по щиколотку. Лакеи в ливреях с золотом, у дверей швейцар с булавой, здоровей Васяна.

— Ого, — уважительно протянул Васян и невольно расправил плечи.

— А на первом этаже — сад, — добавил я. — Зимний. Прямо в доме, представляете? За окном мороз, снег валит, а там пальмы стоят зеленые, цветы диковинные цветут, водичка журчит. Тепло, как летом.

— Врешь! — выдохнул Шмыга.

— Чтоб мне провалиться. Бают, там и ананасы растут.

— Это цего такое — ананасы? — насторожился Яська.

— Фрукт. Заморский. Сладкий, желтый, в шишках весь. Богачи его едят, а стоит он — как корова поди.

Яська задумался, наморщив лоб, будто прикидывал, нельзя ли этот ананас как-нибудь стянуть.

— А ты его плобовал? — с надеждой спросил он.

— Не довелось. — Я развел руками. — Меня в тот сад и не пустили. Мордой не вышел. Ну, я и не полез. Гордость дороже ананаса.

По чердаку прошел сочувственный гул.

— А мамзели-то были? — Бяшка плотоядно осклабился, потер ладони. — Барышни? Красивые?

— Были. Полный зал.

— И как? — Бяшка облизнулся.

— Наряжены — глаз не отвести. Платья до полу, шелк, кружева, плечи голые, веера. Волосы в локоны завиты, каменья в ушах поблескивают. Пахнет от них… — я поискал слово, — как в цветочной лавке. Идут — не идут, а плывут, будто по воздуху.

— У-у-у, — мечтательно протянул Шмыга.

— А целовались? — выпалил Яська и тут же прикусил язык, потому что чердак грохнул хохотом.

— Ах ты, клоп! — Спица шлепнул его картузом по голове.

— А цего? — набычился Яська, отпихиваясь. — Интелесно же!

— Не при барынях там целуются, — усмехнулся я. — Все чинно. Ручку поцеловать дозволяется — и то не всякому. А остальное — по темным углам да за колоннами, чтоб маменьки не углядели. Как у нас за сараем, только в перчатках.

Снова ржач.

— А танцевал ты? — не унимался Бяшка.

— Танцевал, — соврал я, не моргнув. — Вальс, мазурку. Кружишься с барышней, а сам думаешь: не оттоптать бы ей ногу, а то визгу будет.

— Гы! — Васян хлопнул себя по колену. — Барыне на ногу! Вот потеха!

Сивый, до сих пор молчавший в углу, вдруг подал голос:

— А стрелялся кто? На дуэли? Слышал, у господ это бывает. Не так посмотрел, не так сказал — и все.

— На дуэли не стрелялись, — покачал я головой. — Не то место. Там если и режут друг друга, то по-тихому — словом да сплетней. Улыбается тебе барин в глаза, а за спиной такое про тебя разнесет, что хоть в петлю.

Пацаны притихли, обдумывая.

— Тьфу, — сплюнул наконец Спица. — Гнилые они, господа-то.

— Не все, — обронил я. — Но многие. Оттого и держи с ними ухо востро. Улыбайся в ответ да зубы готовь.

Помолчали. Печка гудела, отбрасывая на стены рыжие сполохи. Яська, пригревшись у моего бока, уже клевал носом, но упорно таращил глаза — боялся пропустить самое интересное.

— А деньги? — встрепенулся Бяшка, в котором проснулся торгаш. — Там же, поди, куш можно было снять? У богатеньких-то?

Я усмехнулся.

— Всему свой черед, Бяшка. — Я подмигнул ему. — Про деньги — отдельный сказ.

— У-у, — разочарованно загудел чердак.

— Спать, — отрезал я, поднимаясь. — Утро вечера мудренее.

Ночь на чердаке прошла без снов.

А утром стая застонала, заворочалась, отдирая себя от матрасов. Плеснув в лицо ледяной воды из ведра, я согнал дрему, и мы гуськом потянулись вниз, на кухню.

Даша уже орудовала черпаком. Каша была горячая, густая, и пацаны навалились на нее в тишине, только ложки скребли по мискам.

Утренняя служба прошла скоро, без задержек. Иона отчитал положенное, махнул крестом, распустил всех. Меня на сей раз не тронул — видать, вчерашнего разговора ему хватило.

В коридоре перехватил Ипатыч.

— Арсений! Владимир Феофилактович передал, что скоро подойдут, сказали к нему идти.

Старик прошаркал к директорской двери, погремел связкой, впустил внутрь.

Директор уже был там.

— Ну-с, покуда гости не пожаловали, обсудим наши хлопоты, — засуетился он.

И обсудили: планы и траты. Директор говорил, сверялся с бумажками, я вставлял слово, где надо. Дело шло.

В дверь стукнули.

Заглянул Ипатыч, просунул бороду в щель.

— Владимир Феофилактович… Тут это. Наниматься пришли, стало быть. В учителя.

— А! — Директор разом подобрался. — Проси, проси.

Дверь отворилась шире, и в кабинет шагнул человек.

Молодой совсем. Лет семнадцати, а может, и двадцати. Одет прилично: темный сюртук, чистый, с чуть обтрепанными манжетами. Держался просто — ни подобострастия, ни нахальства. Поклонился директору коротко, с достоинством, скользнул по мне взглядом — вежливо, мельком.

Обычный проситель. Ничего особенного.

— Здравствуйте, господа, — произнес он ровным, средним голосом. — Мне сказали, требуется учитель словесности.

— Именно, именно! — Феофилактович расцвел, полез в папку за письмом. — Присаживайтесь, голубчик. Вас ведь рекомендует Софья Александровна?..

Пока директор рылся в бумагах, я разглядывал парня. И чем дольше смотрел, тем сильнее скребло где-то на задворках памяти. Лицо. Знакомое лицо. Не с бала, не с рынка, не с Лиговки. Откуда?

Видел я эту физиономию. Точно видел.

Гость меж тем расшаркивался с директором. Феофилактович кивал, сиял, поддакивал. Слова текли мимо меня.

Я рылся в памяти. Ну где, где я тебя…

И вспомнил, кровь отхлынула от лица.

«Да ну на хрен».