Глава 4

— Слушаю. И только правду!

— Я отошел, куда отослали. Встал, стою, никого не трогаю, видами любуюсь. Сначала кадет Звягинцев подошел. Спросил про полк, в котором служил отец. Я правду сказал, он и ушел, — пожал я плечами. — Потом кадет Граве полез. Оскорбил — вором назвал. Дескать, в приюте серебряные ложки таскал. Я отшутился — мол, у нас ложки деревянные, а серебро в домах, где еще есть. Зал хмыкнул, кадету стало кисло. Тогда он пригласил за штосс. Отказаться нельзя было — повод. Сел.

Я выдержал паузу.

— Сыграли пару конов по двадцать пять рублей. При своих остался. Хотел встать, но Граве проигрался. Решил на мне отыграться и снова полез — мол, откуда у приютского такие деньги. Громко, на весь зал. Если бы я встал — для всех остался бы сироткой, которого можно пинать. Решил ответить. Предложил один кон. На карту удачи — без штосса. Двести моих против ста его. Плюс желание победителя.

Анна Францевна на полсекунды прикрыла глаза.

— Желание победителя. Это уже было перебор, Арсений.

— Знаю, — вздохнул я.

— Дальше, — потребовала Анна Францевна.

— Банкомет раздал. Я снял туза бубен, он козырным был. Он — десятку червей. Партия моя.

— И что вы загадали? — нахмурилась опекунша.

— Что бы он платье надел и до конца вечера в нем был.

Она выдохнула и на секунду прикрыла глаза.

— Зачем?

— Деньгами загадывать смысла не было. Отдаст и забудет. Подумает, что меня можно топтать, а потом копейку, как милостыню, подать!

Она молчала секунду. Я видел — взвешивает.

— Граве согласился?

— Не сразу. Стал отказываться. На честь сослался — мол, желание против нее. Я кольнул в ответ. Сказал — выходит, ваша честь, господин Граве, дозволяет от карточного долга отказаться. И урона ей в этом нет. Он согласился исполнить. И тут же попросил отыгрыш.

— И что вы?

— Согласился, дал шанс. Он поставил перстень. Я — часы плюс двести сверху. Банкомет раздал. Я даму бубен. Он — даму пик. Козырь тот же остался, и я взял партию.

Она помолчала секунду.

— Истинный крест?

— Истинный крест, Анна Францевна.

— Допустим. Откуда у вас двести рублей с собой?

Я пожал плечом — едва-едва.

— Из лавки, мы же на Апрашке уже торгуем, что девчата нашили. Взял на всякий случай. У нас все записано.

Она на полсекунды зависла. Глаза чуть сузились.

— А я ведь хотела тебе выделить рублей сто, забыла. Хорошо хоть взяла. Часы?

— Часы, Анна Францевна?

— Откуда у вас часы?

Я снова пожал плечом.

— Парни подарили.

— Подарили?

— Ага, уважают. Подделка, наверно.

Она молча протянула руку. Я полез в жилетный карман. Достал.

Анна Францевна откинула крышку. Повернула так, чтобы свет из зала падал точно. Смотрела долго. Секунд пять.

Потом закрыла крышку. Вернула.

— Это не подделка, Арсений.

— Может, и не подделка. — Я говорил спокойно. — Может, нашли или выкупили недорого.

Она смотрела еще секунду.

— Эти часы, Арсений могут опознать. Сомневаюсь, что их нашли, может, настоящий хозяин объявится. Вернем, скажешь, нашел. Больше не доставайте их.

Я кивнул. Положил часы во внутренний карман.

Анна Францевна поправила мне лацкан фрака. Жест внимательной опекунши. Для тех, кто мог смотреть.

И очень тихо, не разжимая губ, закончила:

— Дома поговорим, здесь не место и не время!

Я кивнул. Молча.

Она вновь взяла меня за локоть.

— А пока, Арсений. Улыбайтесь. Куда не зовут — не лезьте. Кадет подойдет — кивайте. Дама посмотрит — кланяйтесь. Сами ничего не начинайте. Скоро отбудем.

— Понял.

И тут она опустила голову. Совсем на чуть-чуть, как будто поправляла прядь у виска. И себе под нос выдохнула:

— Мало мне Мирона. Теперь и этот за карты сел.

«Ох е».

Внутри что-то рухнуло.

Анна Францевна уже выпрямилась. Маска ее была безупречна. Будто и не прозвучало этих слов.

— Идемте. Вам — к молодым.

Она кивнула на даму в коричневом, стоящую у второго окна. Та уже смотрела в нашу сторону.

Мы вышли из ниши обратно в зал.

Капельмейстер у дальней стены махнул палочкой — и скрипки взяли уверенно, в полный голос. Что-то легкое, разбегающееся. Маленькие группы вдоль стен распались. Все стягивалась к танцевальной площадке — широкой пустой части у дальней стены, ближе к скрипкам.

Я сделал три шага в сторону кадетской стайки. Хромал аккуратно. Звягинцев заметил первым, поднял руку — мол, идите сюда. У стайки уже было пять человек. Звягинцев, двое прежних его товарищей и двое новых.

Звягинцев представил — коротко, по очереди:

— Господин Тропарев — позвольте. Митя Корсунский, третий курс. Алеша Лопатин, второй. И Сережа Бровкин, Костя Чайкин.

Каждый кивнул. Корсунский — основательно, с легким поклоном. Лопатин — нервно, быстро. Бровкин — спокойно, без церемоний. Костя легко и с улыбкой.

Корсунский был высокий, с темной густой шевелюрой, спокойный. Тип, что в любой компании занимает центр без усилий. Смотрел на меня оценивающе, но без вражды.

— Слышали историю. Краем уха. Граве вам теперь до самой отставки писать будет.

Я пожал плечом:

— Пусть пишет, я ему в ответ тоже чего-нибудь черкну.

Корсунский усмехнулся. Негромко. Уголком губ. Принял.

Лопатин — мелкий, с веснушками, нервный. Лет шестнадцать, не больше. Видно — что хотел что-то сказать, но не решался. Глянул на Звягинцева, как младший на старшего. Тот еле заметно повел плечом — твое дело.

Лопатин негромко, почти заговорщически проговорил:

— Господин Тропарев. У нас в корпусе один штабс-капитан рассказывал… он говорил, что карты — это память, а не удача. Что человек с верным глазом видит, какие карты ушли и какие остались. Это правда так бывает?

«А, вот как они это называют. Верный глаз. Хорошее слово».

— Бывает, господин Лопатин. Только это не наука. Это привычка.

— Привычка к чему?

— К тому, чтобы смотреть. Большинство людей за столом смотрят на партнеров. А надо — на то, что лежит. Лица обманывают. Карты — нет.

Звягинцев тихо хмыкнул:

— Лопатин, ты что в самом деле? Господин Тропарев тебе не штабс-капитан, чтобы про карты рассказывать.

Лопатин смутился еще больше. Покраснел до самых веснушек.

Я улыбнулся — впервые за вечер не сдержанно, а нормально:

— Когда-нибудь, господин Лопатин. Если встретимся не в зале — расскажу больше. А здесь говорить о таком неприлично.

Лопатин заулыбался.

Корсунский кивнул в сторону пальмовой кадки в дальнем углу:

— Между прочим, господин Тропарев, не одна ваша история в этот вечер. Видите там, у пальмы — третья слева, в светло-сиреневом?

Я посмотрел. Девушка лет восемнадцати. Платье светло-сиреневое, плечи открытые, кружево по корсажу. Сидит. Не стоит, что для бала непривычно. В руках веер — но не работает им. Лежит на коленях. Лицо красивое.

— Шахматова Маша. Девица на выданье. Уже год.

— И что?

Корсунский усмехнулся:

— А то, господин Тропарев, что их сиятельство Шахматов и матушка ее никак кандидатуру не выберут.

Я поднял бровь.

Лопатин, не выдержав, влез:

— Сватаются двое. Один из Сычевых — родовитый, но… — Он махнул рукой неопределенно.

— Бедный, как церковная мышь, — закончил Корсунский. — Поручик на границу скоро поедет. У них поместье заложено в третий раз. Если так — Сычев жалованьем будет всю семью содержать.

Бровкин добавил:

— Второй из Перфильевых. Купеческого происхождения, но три года назад получил потомственное. Капитал большой, оборот сахарный. Сам не пьет, не играет, образован. Но — Перфильев.

— Отец Шахматов, — продолжил Корсунский, — год думает. Маменька — за Перфильева. Отец — за Сычева, он за породу.

— А сама?

— Сама молчит, господин Тропарев. Сидит вот так, как сейчас. На каждом приеме. Не танцует.

Я посмотрел на нее еще раз. Лицо у Маши Шахматовой было пустое.

— Сегодня, — Корсунский понизил голос, — Сычев подходил. Дважды. Один раз представился — формально, при родителях. Второй — пригласить на котильон. Отказала.

— Как?

— Сказала: «У меня нога. Не могу». — Корсунский еле сдержал усмешку. — Видели все. Сычев ушел белый.

«Видимо, ноги у всех сегодня болят. У меня тоже».

— А Перфильев?

— Перфильев еще не подходил.

Звягинцев тихо добавил:

— Бедная. И никто не спросит — а тебе самой кто?

Корсунский усмехнулся уже без тепла:

— Звягинцев, ты что, романтик? У них в первую очередь не спрашивают. Сначала отец думает. Потом маменька. Потом тетки. Потом, может быть, и девушку спросят. Но это формальность.

Я посмотрел на Машу Шахматову еще раз.

Корсунский повернулся к своим:

— Господа, мы все хотели танцевать. Но как-то…

Покосился на танцевальную площадку. Там уже выстраивались пары. Юнкер с дамой в розовом, гардемарин с барышней в голубом, второй юнкер с дамой постарше.

— Не решаемся, — добавил Корсунский. — Молодые офицеры. Юнкера. У них преимущество. А мы — кадеты, не пехотные еще даже, корпусные. Дама может счесть за оскорбление, если ее приглашает кадет, когда рядом лейтенант.

Я посмотрел на них. Пятеро парней. Все стоят. Все хотят. Никто не идет.

Сказал ровно:

— Господа. Я в этом профан, но мне дядька в детстве говорил: лучше получить отказ, чем не подойти. Отказ забывается за неделю. Не подошел — помнится всю жизнь.

Корсунский медленно повернул голову.

— Дядька, говорите.

— Дядька. Простой человек был. Но в амурных делах разбирался.

Все пятеро коротко рассмеялись. Лопатин — громче всех.

И первым решился:

— А я пойду. Прямо сейчас.

И пошел — мимо нас, к группе барышень у пальмы. Походка не сильно уверенная, но шагал.

Корсунский смотрел вслед:

— Уважаю, господин Тропарев. Вы одним советом сделали для него больше, чем я за полгода уговоров.

Лопатин между тем поклонился одной, протянул руку и что-то зашептал, девушка хихикнула, покосилась на подруг, но ладонь протянула, и вот они уже шли вальсировать, или что там играло.

Я положил руку на бедро. Поморщился.

— Господа. Сам я с вами не спляшу. Ногу на лестнице у входа подвернул.

Корсунский кивнул с пониманием.

— Бывает. Тогда — позвольте просто компанию.

И мы стояли. Я в кадетском кольце. Музыка играла. Пары собирались.

Время шло, пустые беседы, незатейливые шутки.

От соседней стены отделилась тройка. Шли к нашему кругу. Все три — лет по семнадцать–восемнадцать. Платья светлые, веера в работе. Звягинцев, увидев их, едва заметно подобрался — будто рота у него перед смотром.

Подошли с заявкой, что просто проходили мимо. Но видно — целились.

Первая — миниатюрная, с темными локонами, бойкая. Присела в коротком книксене:

— Господа кадеты. Маменьки наши в большой гостиной, пьют чай и обсуждают парижские моды.

И — мне:

— Господин Тропарев.

— Госпожа?..

— Кира Воронцова.

«Откуда она мое имя знает? А, ну да. Весь зал наверняка уже знает».

Вторая — повыше, светловолосая, с легкой улыбкой:

— Соня Левашова.

Третья, темноволосая поскромнее:

— Анет Кропоткина.

Я кивнул каждой.

— Мы слышали историю про игру, — сказала Соня. — Ее сами не видели.

— Бессовестно, — добавила Анет. — Маменьки увели в малую гостиную как раз перед этим.

— А сейчас все рассказывают, — продолжила Кира. — Кто что слышал. И каждый по-своему. Уже четыре варианта.

— Четыре? — поднял я бровь.

Кира загнула пальцы:

— Первый — что вы господина Граве вызвали на дуэль и он отказался. Второй — что вы заставили его выпить ведро шампанского. Третий — что-то совсем ужасное, шепотом передают, неприлично пересказывать. И четвертый — что вы пощадили его, не приняв ставку.

«Видимо, скорой дойдет до пятого варианта, что я ему руку и сердце предложил, ну, или он мне».

Кадеты деликатно отступили на полшага. Мол, поговорите. Они понимали момент.

Я заговорил негромко, неторопливо. Каждое слово взвешивал.

«Сейчас от меня зависит, в каком виде история пойдет дальше. У этих языки длинные. К утру разнесут».

— История простая, мадемуазель. Господин Граве зацепил меня в начале вечера — словом, что приютскому за столом не место. Я отшутился. Сел за стол, чтобы не отказаться от приглашения. Две партии играл — при своих был, удачи никакой. Хотел встать. Но господин Граве снова заговорил так, что промолчать значило подтвердить. И тогда я предложил один кон. На карту удачи. Удача пришла. Дважды. Мне, не ему!

Я сказал это так, что у каждой из трех на лице мелькнуло одно и то же — легкое разочарование. Они ждали эпоса, страсти.

Кира первая:

— Но вы же его…

Запнулась.

Я мягко пришел ей на помощь:

— Я загадал желание. Любое желание победителя. Господин Граве предпочел исполнить, чем отказаться от карточного долга. Это к его чести.

«Граве сохранил честь, выполнив. Я не унижал — я поставил его перед выбором, и он выбрал правильно. Они это разнесут. К утру история будет уже не про то, как приютский унизил кадета, а про то, как приютский предложил тяжелое желание, и кадет принял».

Соня медленно опустила веер.

— А я думала… — Она посмотрела на меня уже иначе. — Простите, господин Тропарев. Я ждала чего-то другого.

— Чего, мадемуазель?

— Не знаю. Истории. Драмы.

Я улыбнулся — теплее, чем раньше:

— Драмы хороши в театре. В жизни они оборачиваются проблемами. У меня в приюте полтораста детей. Мне проблем не нужно.

Это легло. Все три заулыбались. Анет неожиданно сказала:

— Вы серьезный молодой человек, господин Тропарев.

— Стараюсь, мадемуазель.

Кира — самая бойкая, первой пришедшая — вдруг поняла:

— А вы танцуете?

— Увы, нога.

Я показал на правую.

— Подвернул на входе. Сегодня — нет.

— Жаль, — сказала Кира искренне. — В другой раз?

— В другой раз.

Соня тихо, кинув взгляд на пальмовую кадку, пробормотала:

— А мы пойдем — нам еще к Маше надо подойти. Уговорить ее хоть на лимонад. Сидит весь вечер. Сердце разрывается.

Анет добавила:

— У нее сегодня тяжело. Сычев снова подходил. Она ему опять про ногу.

Я внутри хмыкнул.

Кира поправила локон у виска:

— Господин Тропарев. Простите за прямоту. Если еще раз вас на каком-нибудь приеме встретим — обещайте, что пригласите на танец.

«Ишь ты. Эта другая. Эта не зверушку искала».

— Обещаю, госпожа Воронцова.

Книксен. Книксен. Книксен. И уплыли обратно к пальме.

Звягинцев, Корсунский и остальные вернулись в круг.

— Красиво, — обронил Корсунский. — Я бы так не смог.

— Что не смог?

— Сделать из своей победы историю про чужую честь.

Я пожал плечом:

— Свою победу хвалить — потом самому отвечать. Чужую честь хвалить — отвечать чужой.

Корсунский тихо хмыкнул.

В этот момент к нашему кружку через зал направлялся Лопатин. С барышней. Она держала его под руку — мелкая, светлоглазая, смущенная.

Лопатин подошел сияющий. Не представил — формально нельзя, барышня без маменьки. Но взгляд у него был такой, что я не выдержал. Чуть кивнул — мол, молодец.

Лопатин поклонился и повел свою партнершу обратно к танцевальной площадке.

Спустя десяток минут трепа, я заприметил, как Анна Францевна на меня пристально посмотрела и кивнула.

Я попрощался с кадетами короткими кивками. Пошел к ней через зал. Прихрамывая.

Боковым зрением заметил, как слева у дверей мелькнула фигура.

Граве.

Уже без платья, в корпусном мундире. Рядом круглощекий. Без него Граве больше не оставят, видимо.

Граве смотрел. Я смотрел. На секунду — две секунды — взгляды встретились через зал.

И он прошел дальше.

Я прошел мимо группы стариков у ломберного. Старик в синем сюртуке поднял голову от чашки. Легкий, едва уловимый кивок. Я ответил таким же.

«Запомнил, дедушка. Кто ты, узнаю потом».

И в этот момент — наперерез через весь зал — двинулся князь Мещерский. С чашкой в руке, не торопясь.

Наши траектории пересекались ровно у середины зала.

Мещерский замедлил шаг — но не остановился. И, поравнявшись с Анной Францевной, к которой я успел подойти, произнес негромко, как бы между делом:

— Анна Францевна. Давно вас не видел. — Едва уловимый кивок мне, и пошел дальше.

Опекунша ответила ему в спину:

— Ваше сиятельство.

Мещерский ушел.

Анна Францевна, не поворачивая головы, бросила:

— Это многое значит, Арсений. Идемте. Нам пора.

Лестница, мраморные ступени, красный ковер под медными прутьями. Я шел рядом с Анной Францевной и хромал.

Слышен был гул зала за нашими спинами. Скрипки начали уже что-то быстрое — кадриль, что ли. Где-то засмеялись, кто-то крикнул бра-аво, звякнул чей-то бокал. Бал входил в свой настоящий ритм.

Лакей у вешалок подал шубу Анне Францевне, пальто мне и трость. У дверей топтался тот же швейцар с булавой. Поклон Анне Францевне. Дверь открылась — и морозный воздух хлестнул в лицо.

После духоты зала настоящее облегчение. Я вдохнул полной грудью.

«Господи, наконец-то».

Карета уже была подана. Лакей открыл дверцу, Анна Францевна села первой: я подал руку. Потом сам.

Дверца закрылась, полозья скрипнули — и мы тронулись.

Анна Францевна сидела молча, не закрывая глаз. Смотрела перед собой. Лицо ровное, собранное. Я смотрел в окно, расслабляясь. Хоть немного передышки.

Наконец, карета остановилась. Лакей открыл дверцу.

В прихожей было тепло и темновато — горели только две лампы по углам. Степан стоял у вешалок, как всегда, словно никогда оттуда и не отходил.

— С прибытием, ваше превосходительство. Арсений свет-Иваныч.

Анна Францевна сняла шубу. Степан принял.

Она на ходу, не глядя на него, приказала:

— Степан. Графин настойки смородиновой и два бокала в малую гостиную. Арсений — туда же.

И пошла не оглядываясь.

Я снял пальто. Степан принял с поклоном, и отдал трость, после чего двинулся вслед за Анной Францевной.

Внутри гостиной горели свечи.

Анна Францевна стояла у окна, спиной. В бальном платье, но уже без перчаток.

Я переступил порог. Она обернулась, пристально на меня посмотрела и произнесла:

— Садитесь, Арсений.