Глава 20

Я сбежал вниз и оказался у парадной.

Бечевку выхватил из-за пазухи, один конец — на ручку, петлей внахлест. Другой — на ржавый огрызок скобы в стене. Натянул и замотал, подергал вроде держит.

Сорвут конечно, но не сразу пару минут форы даст. А в моем положении три минуты — это целая жизнь.

Выдохнув двинулся к двери, плавно. Голоса все так же гудели. Мужики пили и ржали. Гостей они явно не ждали.

На площадке я замер у косяка, и достал осколок. Выставил на палец из-за косяка и повернул. Проступил коридор темный и пустой, а в глубине виднелся свет оттуда и шли голоса.

Квартира была много комнатной, барской.

Я убрал зеркальце. Толкнул дверь ровно настолько, чтоб протиснуться, и вошёл, тут же тихо закрыл ее на крючок.

Развернувшись я двинулся вперед и под ногой хрустнуло стекло — я замер, перенёс вес плавно. Тихо.

Свет из глубины ложился на пол длинной жёлтой полосой, через раскрытые двери анфилады. Я двинулся вдоль стены, пробуя пол носком, прежде чем ступить.

Впереди показался проем ведущий в комнату, воспользовавшись зеркалом я ее осмотрел. Эта была обжитая когда-то комната, да брошенная. У стены — кровать, железная, панцирная, с провалившейся сеткой. На ней грудой лежало тряпьё. Пол загажен, в углу — куча битой посуды, тряпья, объедков. Ни души и здесь.

Я прислушался, голоса только из одной комнаты. Больше нигде — ни храпа, ни шороха, ни второго разговора.

Прошёл дальше, вторая комната — проходная, пустая, только сор да рухлядь. Потом еще одна и еше и вот впереди долгожданная дверь.

Я подобрался к косяку — не вплотную, а сбоку, в тень и снова достал осколок и повернул.

Отразилась комната: посредине стол, бутылки, хлеб. На нем мой саквояж и вещи.

Мужиков четверо.

Двое дальних — за столом, спиной к стене, лицом к двери. Один здоровенный, в оспинах — тот, что держал меня в лавке. Второй помельче. Возле них, на лавке под окном, — нож и старый револьвер. От рук не близко, но дай время — дотянутся.

Самый ближний ко мне, сидящий вполоборота сбоку от двери, резал хлеб.

Хвата определил сразу он развалился во главе стола спиной к простенку. Волосаты с черной бородой с перебитым ухом. Вот как раз перед ним и лежали деньги и саквояж. А в углу, брошенная, — моя трость. Деревяшка. Никто на нее и не глянул.

Я убрал зеркальце, и перехватил револьвер.

Забренчали монеты. Считали, делили.

— … так, — гудел ленивый бас. Хват. — Половина нам, а половина — греку.

— Половину греку⁈ — вскинулся кто-то. — Жирно!

— За то, что навёл, — отрезал Хват. — Кабы не он — сидели б мы без этого барыша. Уговор такой был: он наводит, мы берём, барыш пополам. Уговор есть уговор.

А потом другой голос — сиплый, с ленцой:

— С деньгою то ладно. А с мальцом как? Уговор был — мальца в расход. Грек про то спросит.

— Да и хер с ним, — лениво бросил Хват. — Скажем — не срослось. Убёг, дескать, скользкий оказался. Спирос сам писал: скользкий ухо востро держите. Вот и вышло — держали, да не удержали. Товар взяли? Взяли. Ему отслюним? Отслюним. Получит — и заткнётся.

— Не заткнётся, — упрямо возразил сиплый. — Ты Спироса не знаешь, Хват. А я знаю. Я с Козырём хаживал, а он с греком иногда дела вел. Спирос — он такой не любит, когда не до конца. Осерчает — и до Москвы дотянется, была б охота.

— В Питере пущай серчает, — хохотнул Хват. — Тут ему не Питер, понял Кувырла!

— А ты не хохочи. Я грека знаю. Не простит он.

Я стоял в тени, у косяка, и внутри у меня всё сложилось. Да и Кувырла царапнуло в голове, и я вспомнил рассказ Рябого, что бы у Козыря такой, а потом как сломалось в Москву убег. И прибежал сюда, на Хитровку и под Хвата.

«Тесен мир. Ох, тесен».

Пора, нельзя больше ждать. Пять патронов их четверо. Впритык.

Опасны дальние — у них под боком железо. Дай им миг — конец. Начинать надо с них. Хвата — следом. Внезапность — весь мой козырь. Они пьяные, разморенные. Одна секунда растерянности — и все решится.

Сердце колотилось ровно и тяжело, руки не дрожали.

«Ну, с богом. Или с кем тут положено».

Я взвел Бульдог и выдохнул. После чего толкнул дверь, распахнулась она легко, но скрипнув и приподнимаясь вскинул руку.

Первый — в оспинах. Он только повернул голову на звук — и получил в грудь.

Грохнуло страшно и заложило уши. Второй — тот, что помельче, успел вскинуться, потянуться к револьверу — пуля вошла в бок, развернула и швырнула на стену. Сполз, захрипел.

«Минус два» — промелькнуло в голове.

От дыма глаза защипало, и комната поплыла в мути.

Ближний вскочил с ножом заорал, кинулся и тут же получив в грудь замер, а после захрипев зашатался и облокотившись об стенку сполз вниз.

Трое.

А из дыма поднимался Хват, он рванул на себя стол — опрокинув его. Я на миг потерял противника в дыму, а он уже выдергивал из голенища нож.

Я отпрыгнул в сторону, из облака дыма, глаза продолжали слезиться.

— Убью, тварь! — Хват бросился на меня с ножом.

Я отшатнулся вбок, не успел навести. Нож распорол воздух и достал по предплечью — вот только грязная овчина спасла: её вспороло, а до тела лезвие не дошло.

Я пошатнулся, но устоял. В тот же миг Хват оказался ко мне вплотную с занесенным ножом, но я успел первым, ткнул стволом ему в бок и выстрелил.

Выстрел прошел в упор. Хвата согнуло, повело — и на исходе он махнул ножом, зацепив мне руку. Потом начал оседать, схватился за бок, рухнул на колени, хрипя и глядя на меня снизу-вверх. Изо рта потекла тёмная кровь, глаза мутнели.

В ушах у меня все еще стоял звон, дым щекотал ноздри, а дыхание рвало глотку.

Один патрон остался, грудь ходила ходуном, и сердце било в горло так, что я его слышал.

«Получилось».

Я стоял посреди бойни и не верил. Секунду, две. Живой.

Только теперь дошло, что руку жжет. Я глянул — рукав распорот, а по руке, кровь шла густо, капая на пол.

У стены еще хрипел второй, помельче, — ворочался, тянул руку к упавшему револьверу.

Я шагнул к нему, поднял с пола ствол и добил, последним патроном из Бульдога и тут же вооружившись новым.

Откинул барабан хозяйского ствола: три патрона. Уже кое-что.

Обойдя всех, я убедился, что в комнате живым остался я один и тут же начал собираться, времени на размышление не было. Трость из угла — это первым делом, в дерюгу ее.

Потом собрал все с пола, из-под опрокинутого стола: пачки, россыпь, что вывалилось. Сгреб, сколько успел, здоровой рукой, сунул в саквояж, что заметил.

Руку жгло все сильнее. Я оторвал от ближайшего куска ткани полосу, прихватил зубами, затянул поверх пореза. Туго. Кровь пропитала ткань, но капать перестала.

Сверток под здоровую руку, и саквояж. Хозяйский ствол — за пояс, а Бульдог в саквояж и тут ударило.

Грохнуло в дверь подъезда. Раз. Другой.

— … да заперто, мать твою!.. Ломай!

Вернулся посыльный и не один.

«Пора валить».

Окно было завешено дерюгой, я сорвал ее рывком. За стеклом синел двор. Первый этаж.

Оглядев окно, я понял, что открывать его дело гиблое, защелка совсем заржавела и возиться буду долго.

Стул валялся под ногами, я подхватил и с маха высадил раму. Стекло брызнуло, дерево хрустнуло. Мороз хлынул, разгоняя дым.

Внизу раздались крики и топот, я перевалился через подоконник, ногами вперед, прижал сверток и саквояж к груди и прыгнул.

Лететь было всего ничего, полтора аршина, вот только приземление не задалось. Под снегом лежал кирпич. Нога встала косо, ребром, — и поехала и ее вывернуло вбок будто дернули. Я рухнул на бок, стиснув зубы, чтоб не заорать.

Секунду лежал.

«Вставай. Вставай, тварь. Тут ляжешь — тут и останешься».

Сверху неслись крики и как ломали уже дверь квартиры!

Я поднялся, наступил — и чуть не сел обратно: нога подламывалась, но держала хоть как-то. Значит, не сломал, подвернул.

Припадая и волоча ногу, вцепившись в вещи я заковылял.

Через двор, в проем меж домов, в темень. Пот выступил на лбу, несмотря на мороз. В ушах звенело, но я шел, сцепив зубы.

Сзади раздались новые крики, видать пошли в погоню, через два двора крики стихли.

Я привалился к стене в густой тени и начал хватать ртом морозный воздух. Руку дергало в такт сердцебиению, нога пульсировала огнем.

Дав себе пару секунд роздыха, я оттолкнулся от стены и заковылял, но — свернув в очередной проулок — встал.

Трое.

Стояли поперек прохода — не ждали меня, просто вышли навстречу, — но я узнал их сразу, всех троих, и внутри екнуло от чистой, злой нелепицы.

Гнилозубый. Здоровый в треухе. Молчун.

«Да быть не может. Вся Москва из десяти рож состоит, что ли?»

Гнилозубый узнал меня первым. Оскалился — нос сидел криво, свернутый.

— Гля-кося, — просипел. — Кто пожаловал, а я уж не чаял…

Ждать я не стал. Рука нырнула под армяк, выдернула ствол. Навел на гнилозубого, потом на здорового, потом опять.

Они замерли и начали переглядываться.

— Ну что, — сказал я устало.

Гнилозубый попятился.

— Второй раз на те же грабли. В прошлый раз я вас пожалел. — Я повел стволом. — Нынче не в духе.

Они молчали. Здоровый косился на дуло — прикидывал, не блефую ли, я видел эту работу мысли на тупой роже.

И тут понял: стрелять нельзя, наверняка сбегутся Хватовы шакалы, что рыщут по дворам: услышат — и придут на звук.

Я опустил ствол и заговорил иначе — деловито.

— Заработать хотите? По легкому.

Троица переглянулась.

— Чего? — насторожился гнилозубый.

— Дело есть. Разузнать про одного. Хозяин Сибири — слыхали? Все нароете — а после доложите Хвату.

Слово «Хват» я уронил небрежно и оно сработало.

Гнилозубый осел.

— Ты че, паря… ты че… ты с Хватом, что ли?

— С ним самым самым!

Только что стоял битый пацан, добыча, — а теперь выходило, за пацаном сила, артель, каторжный сброд.

Я выудил рубль, кинул под ноги гнилозубому.

— Нароете еще рубль, а теперь брысь.

Гнилозубый сгреб подачку из снега, попятился кланяясь, потом все трое потрусили прочь, оглядываясь.

— Ты звиняй, паря мы ж того не знали же… Мы ж к Хвату со всем уважением то, значится, — и они попятились, оставляя меня одного.

«Побегайте для покойника. Докладывайте Хвату, которого черти на сковородке переворачивают. А пока разберетесь — я уже буду далеко».

Я заковылял дальше.

До дедовой конуры добрался на одной злости.

Ввалился под знакомый визг в знакомую вонь.

Дед был на месте. Поднял голову — здоровый глаз полез на лоб.

— Мать честная… — Спицы застыли. — Живой⁈

— Живой, — выдохнул я и сполз на приступок у стены. Нога, сверток, кровь — все разом навалилось, и я просто сел, ноги подкосились сами.

Старик смотрел — на серое лицо, на перемотанную окровавленной тряпкой руку, на ногу, вытянутую перед собой.

— Неужто… — тихо. — Неужто помер?

— Дошел, батя, — сказал я. — Дошел и вышел.

Он замолчал, долго смотрел, а потом медленно кивнул.

— И правильно, что вышел. Не всякий оттуда выходит.

Я перевел дух.

— Ткани дай, — сказал я. — Чистой, какая есть. Руку перемотать и водки уж поди найдётся.

Он вытащил лоскут — не бог весть какой, но лучше того что было, а потом с кряхтением и кувшин с водкой поставил. Я размотал старую тряпку, порез открылся — длинный, на тыльной стороне ладони глубокий до мяса. Повезло. Набрав из кувшина водки в рот, я с делал маленький глоток, а потом на руку тут же защипало.

Перемотал заново, туго. Пальцы слушались плохо — дрожали.

— Батя, — сказал я, затягивая узел зубами. — Запомни меня. Я — Пришлый из Питера. Или Тропарев так тоже можно.

Дед поднял бровь.

— Помощь понадобится — весточку передать, схорониться кому, дело какое — найдешь меня через людей. Скажут от тебя. Помогу, за мной не пропадет.

Старик прищурился.

— Щедрый ты, сынко — хмыкнул он. — А сам-то… — Он оглядел меня. — Хват-то как? Смотрю тебя приголубил.

Я поднял глаза.

— Нет больше Хвата, — оскалился я. — И банды его считай, нет. Разбредутся кто куда — не сегодня, так завтра.

Дед застыл.

Спицы выпали из рук — стукнули об пол, он и не заметил. Здоровый глаз впился в меня, и в нем медленно проступала оторопь.

— Ты… ты че несешь, паря. Хвата… Двадцать рыл под ним. Каторжные…

— Было батя, — сказал я. — Было, пока Пришлый не пришел.

— Да как же ж так то… — протянул он и упал на свой табурет, и замер, а потом глянул на уже иначе.

Я откинул голову к стене, прикрыл глаза, в голове гудела мысль

' А что с золотом-то делать? Я же ради этого его привез'