Глава 18

«Акела промахнулся, влез в капкан, как кутенок. Чуял же, — мелькнула мысль и тут же следом: — Спирос, сука».

Здоровый качнулся — чуть нагнулся к сапогу, пальцы уже у голенища — и не достал. Он смял меня, впечатал в прилавок всей тушей, так что дух вышибло. Саквояж грохнул об пол. Тот, что в оспинах коршуном налетел сзади. Меня согнули, впечатали мордой в прилавок.

Дернулся, куда там — не вырваться.

И тут я почувствовал нож у самой шеи.

— Здорово, залетный, — сипло проговорил мужик в самое ухо и дохнул перегаром.

Ну вот, допрыгался. Прямо сейчас пырнет — и все.

Я рванулся — без толку. Внутри взвыло, меня охватили разом злость и бессилие. И ведь ствол в сапоге, вот он, а не дотянуться.

— Э! Э-э! — сорвался плюгавый. — Вы че⁈ Мы ж так не… — И захлопнулся.

Скупщик часто задышал. И заюлил — торопливо, вкрадчиво, спасая шкуру:

— Вы чего ироды удумали? Где стоите-то? В лавке? Не в переулки. Вы это бросьте то!

— Заткнись, — рыкнул здоровый, не убирая ножа.

— Ко мне околоточный к вечеру зайдет! — Плюгавого несло, он не мог остановиться, слова лезли комом. — Ко мне! По вам и так каторга плачет, а тут удавка!

Замолчал и задохнулся.

Хват на секунду ослаб. Нож отошел от горла.

«Давай, крыса. Пой».

И над своей вжатой в доски головой я почуял, как скрестились два взгляда бандитов.

Скупщик наболтал лишку. При мне он струсил и сдаст, теперь на те же весы, на которых лежала моя шея, оказалась и его.

Плюгавый допер — я услышал, как он сглотнул. Побелел, поди.

Секунда, две. Здоровый сопел над ухом.

— Да ну на хер. — Парень в оспинах сплюнул и первым не выдержал. — Наплел, гад, а все одно — на кой нам мокрота, то его дела, не наши. Гребем и валим.

Здоровый еще нож у лица держал, думал.

Потом отпустил.

— Живи, залетный, — отшвырнул он меня от прилавка.

Отдышаться мне не дали, тут же навалился второй и пошел шарить по карманам. Быстро, умело. Рванул цепочку — часы с мясом, аж жилетку разодрал. Обхлопал, обжал, вывернул все, до подкладки.

«Терпи. Терпи, Сеня. За все сочтемся».

Все запомнил и оспины на роже у рябого и родинку на шее у здорового. Все запомню, суки.

Здоровый тем временем сгреб с пола саквояж и трость.

— Тяжелая, — с удивлением прогудел он.

«Уходит. Уходит мое золото», — мелькнула мысль, а рука уже лезла в сапог, но тут меня подняли.

— Дернешься следом — вернемся, — бросил рябой мне в ухо, подымаясь. — И тогда уж без разговоров. Понял?

Дверной колокольчик весело так, гад, звякнул.

Я выдрал наконец револьвер и кинулся на улицу.

А там все было так же спокойно, оглянувшись, я бросился в ближайший переулок.

— Урою, черти, в землю вобью, — вырвалось из меня.

Я замер, пусто, ни души.

— Твою ж мать, — ругнулся и вернулся в лавку, спрятав ствол в карман. Лавка меня встретила причитаниями хозяина.

— Ой, батюшки! Обобрали-и! Дочиста! И кассу, ироды, и вас, барин! — Он заметался, задергал ящики, схватился за плешь. — Средь бела дня! Лихие люди! Да что ж деется-то!

Складно выл. Заламывался, причитал — ну чисто пострадавший. Сидел человек, торговал, налетели злодеи, всех подчистую. Не подкопаешься.

«Ишь, как заголосил. С чего бы, а?»

Я глянул на него.

Он на миг споткнулся на полуслове и завел сильнее:

— Ой, барин, обобрали-и! И тебя, и меня! Средь бела дня!

— В полицию пойду, — выдал я, попытавшись добавить в голос растерянности. — К околоточному. Заявлю. Пусть ищут.

— И сходи, — легко согласился плюгавый. — Отчего не сходить. Я разве против? Сходи, барин.

Он покивал, а потом вкрадчиво и участливо, будто добра желая, добавил:

— Только вот что. Придешь, а околоточный тебя перво-наперво: «Что унесли-то? Ну, что забрали?»

— Саквояж. Кошель. Часы.

— А в саквояже? — Он глянул остро. — В саквояже-то что было, барин?

Я промолчал.

— Вот то-то. — Плюгавый вздохнул сочувственно. — Каменья. Золото. А он и спросит: «Откуда, мол, у тебя, у отрока, эдакое добро? Чье?» — Развел руками.

Про себя я лишь ухмыльнулся, сделав задумчивое лицо.

— И это ишо полбеды. — Он понизил голос. — Ты ж от Спироса пришел, верно? А Спирос людей просто так не шлет. Абы кого не шлет. — Проверять они станут, кто таков. А как проверят да не сойдется чего, так тебя и начнут трясти. Не грабителей — тебя. Ой, беда выйти может.

Он поцокал языком, будто и вправду за меня болел.

— Оно тебе надо, парень? В твои-то годы? Плюнь. Радуйся, что живой. Кабы не отговорил я их — лежал бы тут с распоротым горлом, а твое все одно унесли бы. А так — жив. Цел. Молодой ишо, наживешь. Иди с богом да забудь и меня забудь. Не было ничего.

Складно пел. И ведь все правда. Каждое слово. В полицию мне ходу нет.

Плюгавый все плел про «иди с богом», про «жив остался», а я уже не слушал.

В голове проворачивалось другое.

«Знал ты их и откуда они, так что с тебя и начнем».

— Слышь, хозяин, — сказал я ровно. — А серебро у тебя есть? Столовое. Вилки там, ложки.

Плюгавый осекся. Захлопал глазками.

— Чего?..

— Вилки, говорю. Серебряные. Продаешь?

— Дак… — Он совсем сбился, глядел на меня как на блаженного. — Есть маленько, всякое несут. А тебе… тебе на что? — Спохватился, оскалился жадненько. — Токмо денег у тебя нет, барин. Обчистили тебя. А задаром я и гвоздя не дам. Не обессудь.

— Есть деньги. — Я нагнулся, хлопнул себя по сапогу. — Мальца. В заначке. Тятька учил: последний рупь — в сапог, чтоб при любом раскладе на хлеб осталось.

Скупщик глядел, ничего не понимая. И то — какой нормальный человек, только что ограбленный, спрашивает про вилки? Реакция не та. Совсем не та. Он это чуял нутром, да сообразить не поспевал.

— Ну… погоди. — Он полез под прилавок, в ящик, зашуршал. Достал горстью потемневшие, разномастные вилки, ложки. Вывалил на прилавок. — Вот. Гляди. Серебро доброе, восемьдесят четвертая…

Я взял одну вилку. Тяжелую, старую, с гнутыми зубьями. Взвесил в руке и всадил ему в ладонь. Прямо к прилавку пришпилил — зубьями.

— А-а-а-а, — заорал он тонко, взахлеб.

Дернулся — да куда там, забился, засучил.

Я перегнулся через прилавок, левой ладонью хлопнул ему по лицу, а правой придержал вилку.

— Тихо. Тихо, поросеночек. Не голоси.

Скупщик хрипел, тряс головой, слезы и сопли текли по подбородку.

— Ты что творишь⁈ — заскулил он. — Ты… я ж тебе жизнь спас! Кабы не я — зарезали б тебя! Я ж за тебя вступился! Не виноват я! Я честный, я… а-а-а!

Я чуть повернул вилку. Он взвыл.

— Спас, — согласился я тихо. — Спасибо тебе. От души. — Наклонился ближе. — А теперь давай начистоту. Ты навел. Ты в доле, все знал!

— Не-е-ет… ой… не знал я, не знал…

— Врешь.

Я взял вторую вилку и, подняв ее, начал играться.

— Значит, так. Одна рука у тебя уже занята. Сейчас будет две. А как кончатся руки — я по глазам пойду. Вилок вон, гляди, целая горсть. На все хватит.

— Не-е! Не надо! — Он забился, белый весь. — Скажу! Скажу все, только не…

— Вот и говори. — Я продолжал играться вилкой. — Сначала. Все!

Плюгавый заговорил — торопливо, взахлеб.

— Весть… весть пришла. От Спироса. Давно ужо. Мол, придет человек, будет золото продавать — принять по-людски, ценник дать честный, не обижать. Как своего. — Он сглотнул, кося на пришпиленную руку. — Мы и рады, дело-то доброе, барыш верный…

— А потом?

— А потом — другая. — Он сморщился, всхлипнул. — Мол, коли объявится тот человек — сразу дать знать Хвату. И… и придержать. А он уж сам. — Зачастил, оправдываясь: — Я-то что, я маленький человек! Тебя впервые вижу, это не я… — вновь заголосил он. — А эти час назад заявились, ждали. А откуда прознали, что ты нынче придешь, — вот те крест, не ведаю! Не мое то! Сказали только, что на улице тебя возьмут, а чего там и как, то дело не мое, а они сюда заявились, дурни.

Я слушал, и в груди холодело.

«Ты, Спирос, ты! Слить решил».

Но виду я не подал. Довернул вилку самую малость.

— Кто Хват-то? Где искать?

— А-а! — дернулся он. — Скажу, скажу! Артель ихняя… с Хитровки. Главный — Хват Пантелей, его все знают. В Свином переулке прям над трактиром Каторка. Туда и понесут, туда! Это его люди, Хвата! Христом-богом, все как есть!

Хват. Свиной переулок. Хитровка.

— Вот и славно, — сказал я и выдернул вилку из его ладони. Плюгавый взвыл, прижал руку к груди, скорчился.

Я обошел прилавок, он вжался, заскулил.

Убить? Мысль встала холодная, деловая. Живого оставлю — очухается, весть подаст, упредит. Мертвый — промолчит.

Рука сама полезла в карман за «Бульдогом». Но…

Не он меня резать собирался и не он тех двоих направил.

«Спас, паскуда. Против воли, а спас. Долги надо платить. Даже такие».

— Живи, — процедил я. — Свезло тебе. Дважды нынче свезло.

Я огляделся и схватил ближайшую тряпицу — перетянул ему руку, чтоб не хлестало. А после его же ремнем скрутил ему руки, примотал к ножке прилавка. Кляп соорудил из его же ветоши. Помычит, повозится — к вечеру выпутается. Или околоточный найдет. Мне бы форы час-другой.

Потом обшарил лавку. Выгреб деньги, все. Серебришко прихватил, что поценнее, и в карман.

— Это в счет долга, — бросил я скорчившемуся скупщику. — За науку, в расчете теперь.

Он мычал в кляп, тряс головой, глазами лупал.

Я вышел и дверь притворил. Табличку «Заперто» на гвоздик повесил.

Мороз ударил в лицо, отрезвил. Улица все так же жила своей жизнью — извозчик прокатил, баба с корзиной прошла, где-то залаяла собака.

Остановившись, я задумался, а что делать-то? И выходило, что адресов было восемь, они точно не знали, куда я приду, а значит, на каждый послали людей. Мда уж, большая банда, не маленькая. Пока эти вернутся, пока за остальными пошлют, у меня есть время. И их там, поди, немного на квартире, человек пять, а может, и того меньше. Есть шансы вернуть свое. Небольшие и рискованные, но есть, да и задолжали они мне теперь.

На углу свистнул ваньку — первого попавшегося, ободранного, на клячонке.

— На Хитровку. Гони.

Ванька обернулся, крякнул.

— На Хитровку? Барин, а надо ли? Место лихое…

— Гони, сказал.

Поехали.

Клячонка потрусила, разбрызгивая копытами бурый снег. Ванька, ссутулившись, помахивал кнутом, что-то бубнил под нос — не то песню, не то жалобу на мороз. Я его не слушал. Сидел, глядел в облезлую спину извозчика, а перед глазами прокручивалось все — с самого начала, по порядку.

Разложим, Сеня. Разложим все по полкам, как есть.

Первое. Я дурак. Старый, битый — а купился, как желторотый пацан. Восемь адресов дал Спирос — и я попер по ним гоголем.

Второе. Чутье, оно ведь звенело, а я его придушил. Своей же рукой. Понадеялся на авось. Жадность сгубила, она самая и моя дурь.

И третье, сам Спирос.

Вот тут я задержался. Покатал в голове, примерил так и эдак — сходилось.

Две вести слал грек. Сперва — «примите гостя, обласкайте, ценник честный, как своему». А после «придержите, дайте знать Хвату».

За что? А ясно за что. За полицию. Я ж ему на хвост сыск навел. Он им отказал, а потом задумался… А надо ли ему это, или посчитал, что можно и денег с меня снять, и шкуру, причем чужими руками, и спать спокойно. Наводку-то на меня, поди, не бесплатно дал.

Расчетливо. Ничего личного.

«Ну, погоди, Спирос, доберусь до Питера — свидимся».

Клячонка вильнула, объезжая застрявшую подводу. Впереди, за крышами, зачернела знакомая уже пасть — Хитровка. Дым, копоть, кривые проулки, серые тени.

Сани встали.

— Все, барин. Дальше не поеду. — Ванька мотнул башкой на устье переулка, что чернело впереди трущобной пастью. — Вон она, Хитровка. Туда — сам. А я тут не ездок.

Я расплатился, слез. Ванька живо развернул клячу и укатил — только его и видели.

Оглядевшись, я усмехнулся криво. То самое место. Все то же. Вон в той подворотне я Мирона повстречал, гниду, там подальше харчевня, где кипяток по копейке, а вон там лабаз старьевщика.

Где-то заходилась пьяная брань, где-то плакал ребенок, тонко, безнадежно. Тени жались по стенам, зыркали на меня.

Значит, снова, как тогда, я усмехнулся.