Глава 17

Мир вернулся рывком — и я обнаружил, что держу Дюбуа за грудки. Обеими руками; воротник врезался ему в горло, шапка съехала на затылок. Лицо француза — с выпученными глазами. Он хрипел, царапал мне запястья, дёргался, силясь вырваться, — да куда там.

Меня трясло, и зубы скрежетали. В глазах ещё плавали красные пятна.

А сквозь звон в ушах пробивался голос.

— … остановись, чадо. Остановись. Слышишь меня? — Священник. Он оказался рядом, у самого плеча, и не хватал, не оттаскивал — только говорил, ровно, тихо, настойчиво. — Опомнись. Не бери греха. У матери на могиле стоишь, у гроба. Постыдился бы. Она тут лежит, глядит на тебя. Пусти его. Пусти, Христа ради.

Я моргнул и разжал пальцы — медленно.

Дюбуа отшатнулся, согнулся пополам, схватился за горло. Задышал с сипом, взахлёб, кашляя. Шапка свалилась в снег. Он глядел на меня снизу вверх — со страхом.

Я отвернулся и втянул морозный воздух — раз, другой. Дюбуа сипел, отхаркивался.

Я повернулся к нему и заговорил тихо, сквозь зубы — так, чтобы слышал в основном он.

— Слушай меня, мил человек. Слушай хорошо, повторять не стану. Места тут глухие. Дикие. Кругом снега, — я мотнул головой на пустой белый погост, на чёрный лес за ним. — Тут, мсье, целые французские полки пропадали. Без следа. Шли гордые, при знамёнах — на Москву — да многие сгинули, и косточек не сыскали, и креста не поставил никто. Тысячи.

Я шагнул ближе. Он попятился.

— А уж один болтливый француз тут ляжет — и вовсе никто не хватится. Ни собака не гавкнет. Пропал — и пропал. Мало ли вас тут полегло.

Дюбуа побелел так, что стал белее снега. Губы тряслись.

— Так что придержи язык, — закончил я. — Особенно про мать. Про мою мать. Ещё раз вякнешь — и я про Анну Францевну, про докладывать твоё и про всё на свете забуду. Понял меня?

Он закивал — часто, мелко, не в силах выговорить ни слова, держась за помятое горло.

— Вот и ладно.

Я нагнулся, поднял из снега его шапку. Отряхнул. Сунул ему в руки.

— Надень. Простудишься.

Он взял, прижал к груди, глядя на меня как на зверя, которого по недомыслию потыкал палкой.

Священник стоял поодаль, молчал. Смотрел на меня — без прежнего укора уже, а с чем-то другим. С тревогой. С опаской.

Стыдно стало. Перед ним — стыдно, не перед французом: тот получил по заслугам.

— Простите, батюшка, — сказал я глухо. — Не сдержался.

Поп поглядел на меня долго. Вздохнул.

— Бес попутал, — проговорил он тихо. — С кем не бывает. А только злобу-то в сердце не держи, чадо. Тяжело с ней. Она тебя самого и сожрёт изнутри. Особливо тут. — Он кивнул на кресты, на снег. — Тут злобе не место. Тут прощать надо и живых, и мёртвых.

Я не ответил. Прощать я не умел, но старик был прав по-своему.

— Ступайте в церковь, — сказал он, отворачиваясь. — Изготовлю всё. Помянем рабу Божию Матрёну, как подобает. А ты, — он глянул на меня, — свечку поставь. За упокой. И постой у огня, остынь.

Он побрёл к храму, сгорбленный, старый, между покосившихся крестов.

Я в последний раз посмотрел на могилу. На серый крест под снегом.

«Всё не как у людей».

И пошёл следом за священником в церковь.

У самого входа, на низком столике, теплились свечи в песке. Рядом — ящик с тонкими восковыми свечками и щель для копеек. Я бросил монету, взял одну, затеплил от соседней. Воск мягко пошёл каплями. Поставил свечу в песок, к другим, — маленький живой огонёк среди прочих.

Постоял. Поднял глаза.

С потемневших досок глядели лики — строгие, тёмные, в скромных окладах. Спаситель. Богородица с младенцем. Николай Угодник, кажется.

Я выдохнул. Постоял ещё, глядя на огонёк, — и повернул к выходу.

Снаружи резануло морозом и светом. Прохор сидел на облучке, потирал рукавицы. А в санях, забившись в угол, кутался в шубу Дюбуа. Увидел меня — и весь подобрался, вжался, скосил глаза настороженно, исподлобья.

Я снова вздохнул и скривился.

«Ну вот. Перепугал французика до икоты. Хотя — поделом. За языком следить надо, думать, где и что мелешь. Впрочем, я и сам хорош. Едва не задушил человека при попе».

Я забрался в сани, устроился.

— Ну что, барин, назад? — обернулся Прохор.

— Назад, — сказал я. — В гостиницу.

— Эт мы мигом. — Он разобрал вожжи, глянул на нас обоих — на молчащего француза, на меня — и, видать, почуял, что неладно всё. Но виду не подал, только крякнул да причмокнул: — Н-но, милая! Пошла, родимая! Эх, прокачу-у!

Сани тронулись. Прохор попробовал было развеселить нас — то про морозы затянул песню, то про кобылу свою, какая она смышлёная, то байку какую-то про купца, что зимой в сугробе заночевал да не замёрз, потому как с вечера был крепко выпимши. Балагурил, поглядывал через плечо — не подхватят ли.

Я отмалчивался, глядел на уплывающие поля. Дюбуа и вовсе сидел ни жив ни мёртв. Прохор потолковал сам с собой, махнул рукой и умолк.

Так и ехали.

Молча. Верста за верстой, час за часом. Поля, лес, деревенька, опять поля. Полозья шуршат, сбруя позвякивает, ворона где каркнет.

Уже Москва показалась вдали — дымы, колокольни, — и тут Дюбуа шевельнулся. Кашлянул и поёрзал.

— Мсье… — выговорил наконец тихо, не глядя на меня. — Я… должен принести извинения. То, что я сказал там… у могилы… это было дурно. Низко. Недостойно. Я погорячился, я не желал вас оскорбить, я лишь…

Он запнулся, сглотнул и добавил:

— Но и угрозы ваши, мсье, были, право же, излишни. Ни к чему. Я и без того… осознал. Вы могли бы и не…

Я повернул голову и посмотрел на него так, что он осёкся на полуслове.

— Мсье Дюбуа, — сказал я наконец ровно. — Вы черту перешли там! А из-за этого я свою чуть не переступил. Едва. — Я выдержал паузу. — Понимаете, о чём я?

Он молчал, глядя на меня.

— У нас тут, — продолжил я, — к словам относятся серьёзно. Не как у вас в Париже, где почесали языками и разошлись. Тут за иное слово — по лицу бьют или стреляются. А за иное — и закапывают. Тихо. В снежок, и никто не спасёт и не сыщет. Ни жандарм, ни консул ваш французский, ни сам Господь Бог.

Дюбуа побледнел заново.

— Так что угрозы мои — не блажь, — закончил я. — Это чтоб вы поняли, где живёте, раз за два года не уяснили, — и придержали язык. Впредь.

Он икнул. Раз, другой — нервно, коротко.

— Я… ик… помню, мсье, — выговорил он сквозь икоту, торопливо. — Помню. Простите. Больше не повторится. Ни словом, клянусь…

— Вот и хорошо.

Я отвернулся к окну.

Разговор заглох. Дюбуа притих, икал в углу, украдкой косясь на меня. Я глядел на приближающийся город и ни о чём таком не думал — отпустило, перегорело. Осталась одна усталость да сосущая пустота.

Москва росла впереди: дымная, шумная, живая. Прохор приободрился, зачуяв близкий двор, зацокал веселее.

К «Славянскому базару» подъехали в сумерках. Продрогшие, вымотанные дорогой.

Прохор получил своё, раскланялся, пожелал доброго вечера и укатил. А мы первым делом в ресторан. С дороги горячего — вот чего просило нутро.

Зал ожил. Отстрадавшие поутру купцы, видать, отлежались и снова были краснощёкие и гомонящие.

Половой подлетел, раскинул салфетку, подал карту. Я и глядеть в неё не стал.

— Неси, братец, что погорячее. Щей. Расстегаев. Поросёнка, если есть.

— Как не быть, ваша милость! — Половой расцвёл. — Поросёночек молочный, с гречневой кашей, нынче удался на славу. Щи суточные, на мозговой кости, — томились с утра. Уха стерляжья. Расстегаи с вязигой, с осетриной. Балычок, икорка. Блинков не желаете?

— Всё неси, и блинков.

Дюбуа, против обыкновения, не привередничал, только буркнул, что ему уху да расстегаи.

Ждать пришлось недолго, и вот половой понёс.

Щи — дымящиеся, наваристые, золотистые от жира, с разварной говядиной, что отходила от кости сама. Ложка стояла. От одного духа свело челюсти. Я хлебнул — обожгло, разлилось теплом по всему нутру. После целого дня на морозе — не еда — блаженство.

Следом — поросёнок. Румяный, поджаристый, с лоснящейся корочкой, что похрустывала на зубах, а под ней — нежное, распадающееся на волокна мясо. Гречневая каша впитала сок. Расстегаи — горячие, пузатые, с открытой серединкой, где парила осетрина, и к ним — рюмочка тёплого рыбного бульона, подлить внутрь. Блины — тонкие, кружевные, стопкой, с растопленным маслом и зернистой икрой.

Ели молча, жадно. Даже Дюбуа умял свою уху, обмакивая расстегай, и раскраснелся. Уха стерляжья и его доконала — я видел, как он, забывшись, выскреб тарелку до дна.

Насытившись, отвалились.

— Ну, — сказал я, отдуваясь. — Спать. Завтра дела.

Дюбуа кивнул.

Поднялись в номер, разошлись по спальням. Я разделся, лёг. Сытость и усталость навалились разом — и я провалился в сон, не успев додумать ни одной мысли.

Проснулся рано. Серый свет едва сочился в щель меж штор.

С минуту лежал, глядя в потолок, собираясь, а потом внутри щёлкнуло привычное: «Пора».

Сегодня — золото.

Я поднялся и оделся. Выждал, прислушался — тихо, только половой где-то в коридоре гремел вёдрами. Тогда прошёл к печи.

Изразцовая, тёплая ещё с вечера. Присел, запустил пальцы. Нашарил и вытащил.

Свёрток, и тут же в свою спальню. Я перебрал вещицы, осмотрел каждую. Всё цело, и завернул обратно.

Достал из шкафа саквояж и всё туда аккуратно сложил. Оставлять оружие тут и идти пустым мне показалось глупостью. Моей кобуры тут не было, и что делать? За пояс сунуть? Да только за поясом выпирает, или оступлюсь, и вывалится под ноги. В карман? Так неудобно: по рёбрам бьёт.

Нет, в сапог, пожалуй, за голенище. Оттуда не выпадет, и не видать, а достать — секунда. Не так ловко, как из-за пояса или кармана, зато надёжно.

Я сунул револьвер в сапог, приладил, прошёлся по комнате — проверить. Не жмёт, не выпирает, не брякает.

Вышел в общую гостиную. Дюбуа уже сидел там, увидел меня, привстал было, потом опустился.

— Доброе утро, мсье, — проговорил осторожно.

— Доброе, — кивнул я.

— Вы… уходите? — только и спросил, покосившись на саквояж в моей руке.

— Ухожу. Дела.

— А… когда вас ждать?

— После обеда, — сказал я. — А может, и к вечеру. Как выйдет. — Помолчал, добавил: — Не пропаду. Телеграмму Анне Францевне дайте, что доехали, что всё ладно. Про остальное — как условились, сам ей расскажу.

— Разумеется. — Он кивнул и помялся. — А… обедать без вас?

— Без меня. Не ждите.

Половой принёс мне кофе да пару калачей с маслом. Перекусил и поставил чашку.

— Ну. Бывайте, мсье. Не скучайте.

Дюбуа только кивнул, глядя мне вслед; я подхватил саквояж и вышел.

На улице, поймав извозчика, назвал адрес.

Приехав, я огляделся и двинулся к салону.

«Скупка. Ссуды под заклад. Золото, серебро, каменья. Аронъ Мовшевичъ Кацъ». За мутным стеклом — витрина с часами, портсигарами, кольцами.

Я толкнул дверь. Звякнул колокольчик.

За прилавком, под лампой с зелёным колпаком, сидел хозяин — сухонький, лысоватый, в потёртом сюртуке и очках на кончике носа. Поднял глаза, оглядел меня — молодого, но чисто одетого, с саквояжем, — и лицо его сделалось приветливо-непроницаемым.

— Чем могу служить молодому человеку?

— Продать хочу. — Я подошёл к прилавку. — Вещицу.

— Отчего ж не поглядеть. Показывайте.

Я щёлкнул саквояжем, достал свёрток. Развернул — но не весь. Вынул одно колье, положил на сукно под лампу.

Хозяин жадно глянул и тут же поскучнел лицом.

— Мда-с. — Он взял колье двумя пальцами, повертел лениво, будто нехотя. Достал лупу, вставил в глаз. Поглядел. Оттопырил губу. — Ну, что вам сказать, молодой человек. Вещица… так себе. Золото низкой пробы, видите — тускловато. Камни… — он поцокал языком, — камни с изъяном. Мутноваты. Вот тут трещинка, вот тут пузырёк. Жемчуг — стар, того гляди облезет. Работа грубая, старомодная, нынче такое не носят. Переплавлять только.

Я слушал молча. Знакомая песня.

— Сколько? — спросил я коротко.

Хозяин снял лупу, вздохнул горестно, как над покойником.

— Ну… рублей четыреста. От силы.

Четыреста. За вещь, что стоила три тыщи. Он сбивал в семь раз, пробовал на дурачка.

Я наклонился, забрал колье со стойки — спокойно, неторопливо, — и стал заворачивать обратно.

— Ну, бывайте, Арон Мовшевич. Не сошлись.

— Куда ж вы, куда! — Он подался вперёд. — Погодите горячиться! Молодёжь, всё бегом… Ну, положим, я погорячился. Приплачу, пятьсот.

— Прощайте.

— Шестьсот!

Я посмотрел на него и сказал — негромко, веско:

— Арон Мовшевич. Я к вам не с улицы. Я от Спироса. Знаете такого? С Невы. Он вам кланяться велел и адресок ваш дал — сказал, человек серьёзный, дела ведёт честно, не жмётся. — Я выдержал паузу, глядя ему в глаза. — А вы мне — четыреста. За такую вещь. Нехорошо. Придётся ему всё высказать.

Лицо у хозяина переменилось — маска скуки сползла, глаза сделались цепкими.

— От Грека, значит, — протянул он раздумчиво. — Что ж вы сразу-то не сказали, молодой человек… это меняет. Спироса уважаем, достойный сын своей матери. Ну, коли от него… покажите-ка, что там у вас ещё. Всё показывайте, не таитесь. Раз серьёзный товар.

— Не всё сразу. — Я вытащил снова колье и ещё положил серьги и одно кольцо. — Вот. Гляньте.

Начался торг.

Хозяин крутил, цокал, поминал изъяны — но уже не ронял цену в пол, а бился за каждую полусотню всерьёз. Я скинул от цены Паланто для торга и приличия. Ссылался на пробу, на чистоту, на работу.

Сошлись на колье и серьгах. За обе вещи — три двести.

— По рукам, — сказал я.

— По рукам. — Хозяин полез под прилавок, к несгораемому шкафу. Отсчитал деньги радужными, хрустящими; я пересчитал и спрятал.

— А кольцо? — кивнул я на оставшееся на сукне.

И тут хозяин переменился.

— Ах, кольцо… — Он вдруг заскучал, развёл руками, лицо сделалось сокрушённым. — Знаете, молодой человек, а денег-то у меня боле и нет. Выгреб всё, что было, — это ж суммы, не держу столько на руках много. Вы уж не обессудьте. Приходите завтра, а? Завтра поутру. Я к тому часу подготовлюсь, из банка возьму — и всё выкуплю: и кольцо, и что там у вас. По хорошей цене. Договорились? Завтра.

Я поглядел на него.

— Загляну, — сказал ровно. — Может, и загляну. Бывайте.

И вышел. Колокольчик звякнул за спиной.

На улице я приостановился, поправил саквояж. Начало неплохое, а осадочек остался. «Приходи завтра». С чего бы?

«Ладно. Барыга и барыга. Может, и вправду поиздержался. Дальше пойдём».

Второй адрес был подальше, ближе к центру — на Кузнецком, в ряду с приличными ювелирными лавками. Тут и вывеска солиднее: золочёные буквы, зеркальные витрины, «Ювелиръ Ф. Штольцъ».

Внутри — чисто, светло, ковёр на полу. За прилавком — приказчик, а из задней комнаты вышел сам хозяин: полный, гладкий, в жилете с часовой цепью, при перстнях. Немец, по всему.

Я показал вещь — снова одну, не всё. Разыграл ту же карту: от Грека с Невы.

Хозяин выслушал, поглядел товар — оценил взглядом знатока, я видел, что вещь ему глянулась. Поторговались — тоже всерьёз, тоже долго. Сошлись на восьмистах.

А как до денег дошло — заминка.

— Видите ли, — хозяин развёл пухлыми руками, — незадача какая. Наличности в кассе нынче мало. Я много при себе не держу — небезопасно, сами понимаете, времена. А тут аккурат перед вашим приходом крупная покупка была, выгреб почти всё. — Он виновато улыбнулся. — Вот что. Приходите под вечер. Я в банк и так собирался, а тут уж тем более надобно. К вечеру, а? Или завтра поутру.

Опять.

Я смотрел на гладкое немецкое лицо и чувствовал, как внутри шевельнулось нехорошее. Второй раз подряд.

— Непременно, — сказал я, пряча вещи. — Загляну.

Вышел на Кузнецкий. Постоял.

Что-то не то, явно не то! Один — куда ни шло, бывает. Но двое кряду, и оба вдруг без денег? У таких контор нал есть всегда. Обязан быть. Это ж скупка, ссуда под заклад — им без наличных никак.

«Врут оба. Сговорились, что ли? Или…»

Я решил перекусить — заодно и обмозговать. Зашёл в трактир, взял чаю, расстегай.

Жевал, думал.

Складывалось скверно. Оба сбагрили меня на попозже. Оба — при деньгах, а прикинулись пустыми. Зачем гнать покупателя с товаром, от которого сами облизываются? Логики нет. Разве что…

«Разве что им не товар мой нужен, а время, или пока кто-то… подготовится».

Мысль была паскудная. Я её погонял — и отложил. Может, паранойя.

«Хотя… а от кого я пришёл? От Грека — и на первом же пороге назвался, и на втором. Из чужого города. Ни родни тут, ни спины за ним. Один как перст, а может, и Грек предупредил, только не о том».

По спине пробежал холодок.

Я одёрнул себя. Товару ещё хватало, надо продать, и домой, в Питер.

Расплатился, вышел.

Третий адрес за Мясницкой: «Скупка золота и вещей».

Недалеко приметил двоих.

Стояли наискосок от лавки, будто без дела. Один — здоровенный, в треухе, в тулупе, руки в карманах. Второй — пожиже, вертлявый, лицом весь в оспинах, зыркал по сторонам.

Что-то ёкнуло.

Немного походив туда-сюда, заметил, что двое не обращают на меня внимания, и решил рискнуть, и зашёл.

За прилавком — плюгавый мужичонка с бегающими глазками.

— Здорово, хозяин. Дело есть, кое-чего продать. Я от Спироса с Невы — может, слыхал.

Мужичонка закивал, засуетился.

— Как не слыхать, как не слыхать… Знаем-с… Показывайте, чего у вас…

Я достал свёрток, развернул краешек и выложил брошь.

Мужичонка нагнулся, засопел, потянулся к вещам — и завёл торг, привычно поминая изъяны, скидывая цену. Я отвечал, набивал.

И тут за спиной звякнул колокольчик.

Дверь.

Я обернулся: вошли те двое.

«Дурак, — обожгло в голове. — Чуял же».