Глава 15

Он захрипел.

— А сиротки из приюта, Мирон Сергеевич, — улыбнулся я, — по сей день тебя помнят. Никто не забыл.

Мирон дернулся, и его глаза заметались: вбок, вверх, мне за плечо, куда угодно, только не на лицо.

— Не… не знаю такого, — забормотал он. — Обознались, милый человек. Приезжий я, не тутошний…

— Помним, как ты сбежал. — Я качнул ножом у его горла, и он осекся. — А потом и остальные, пустые тарелки помним. Как жрать нечего было, хоть мышиный помет жуй!

— Не я! — вдруг взвился он фальцетом. — Меня самого обманули, слышишь⁈ Обчистили!

— Денежку-то в карман клал, всю! — осклабился я.

Он замер.

— Мы работали, — сказал я. — А ты все себе. Вот и посчитаемся туточки! Сбежал-то не с пустыми руками. Где деньги, тварь?

— Нету! — Мирона затрясло. — Христом-богом, нету! Обыщи — пусто! Проиграл все… не по своей воле, обманули! Игорный дом на Моховой, приличный, господа… Князь, поручик… Мне ж давали брать гоголем ходил! Думал — удача…

Я слушал и внутри усмехался. Знакомая песня. Как лоха раскачивают, дают снять по мелочи, разжигают — а после обирают.

— А потом в одну ночь все, — просипел он, обмякая. — Векселя, расписки, казенное — до копейки. Понял только после, что вели меня. Поздно. Я сам жертва, слышишь? Такая же, как ты…

Про деньги — правда.

Нож я убрал, спрятал в сапог и похлопал слизняка по плечу. Легонько, по-свойски.

Мирон обмер, не понимая, а потом я ударил прямо в морду.

Голова его мотнулась, стукнулась о кирпич, и он охнул, сползая.

— Это за всех нас, — тихо произнес я.

Он держался за лицо, скулил, из-под пальцев текло.

— Живи долго, гнида, и мучайся. — Я оглядел его. — Хотя тебе недолго осталось.

Присел рядом на корточки.

— Добрый я, Мирошка. Ты уж поверь, а вот Анна Францевна — та бы с тебя кожу сняла. По лоскутку.

— Аннушка… — выдохнул он, и лицо его поехало, скомкалось. — Анна… Я ж ее… я любил ее, слышь? Всей душой! Так подвел, так подвел… — Он всхлипнул, потянулся ко мне грязной пятерней. — Как она там? Скажи, как она…

Мне стало противно.

Обчистил, ославил на весь Петербург, бросил бабу у разбитого корыта.

Я сплюнул и пошел к выходу из подворотни не оборачиваясь. За спиной он еще бормотал, звал — сипло, жалко. Я не слушал.

В голове еще ворочалась муть от его скулежа, от «Аннушки» хотелось отмыться.

Ноги хлюпали по черной жиже. Впереди улица делала колено, и там, у стены, кучковались трое.

«Спокойно. Мимо. Ты никто. Драный армяк, пустой карман».

Я сгорбился сильнее, шаркнул к другой стене — обойти.

Не вышло.

— Э, паря. — Здоровый отлепился от стены, шагнул наперерез. — Куды намылился?

Головы я не поднял. Шмыгнул носом.

— Домой, милые. Домой иду.

— Домой он. — Второй, поменьше, с гнилым передним зубом, зашел сбоку. — А чего это ты, паря, от нас жмешься? Али брезгуешь?

— Не брезгую, — просипел я. — Куда мне.

Они окружали неспешно. Один спереди, двое по бокам. Сзади — стена.

«Только этого не хватало».

— Рвань. Взять нечего, — брезгливо бросил гнилозубый, дернув меня за рукав армяка.

— Стой. — Третий, что молчал, вдруг подобрался. Ткнул пальцем вниз. — А ну глянь. Глянь на копыта евонные.

Все трое опустили глаза к моим сапогам.

— Ух ты, — протянул гнилозубый, и в голосе прорезалась ласка. — Целенькие, и подошва на месте.

Он задрал ногу, показал свою рвань.

— А у меня гляди какие, паря. Гляди. Дырка на дырке. — Он ощерился. — Сымай давай. Мои теперча.

Я вжал голову в плечи, ссутулился, задрожал — весь, мелко.

— Милые… — заскулил я, и голос вышел тонкий, дрожащий. — Христом-богом… не бейте только. Все сыму, все… только не бейте, родненькие…

— Во умный. — Гнилозубый заржал, довольный. — Сымай, сымай.

Я нагнулся — послушно, суетливо. Сверток соскользнул из-под мышки, лег у ноги. Пальцы затряслись, полезли к голенищу — вроде стягиваю, а сам никак не совладаю от страха.

— Ну! — рявкнул здоровый. — Долго?

— Сымаю, сымаю… — Я возился, дергал сапог. — Не получатся, не идет!

— Да ты врешь. — Гнилозубый оскалился, и от него дохнуло луком. — Чего копаешься? А ну дай сам стяну.

И нагнулся.

Сам полез — обеими руками, за голенище, торопясь. Я поддернул ногу, будто подаю сапог. Он вцепился, потянул на себя, довольно крякнул — и в этот миг я перенес вес назад, на руки, и вбил каблук ему в лицо.

Отдало в пятку, в колено. Под каблуком мягко чмокнуло и хрустнуло.

Гнилозубый всхлипнул, коротко, по-детски — и опрокинулся на спину, задрав колени, зажав лицо ладонями. Между пальцев потекло, черное в желтом свете. Он засучил ногами по грязи, замычал, захлебываясь кровью и соплями.

Здоровый дернулся и потянулся ко мне лапами.

Схватив сверток с тростью, я крутанулся и зарядил здоровяку прямо в лоб.

Голова у него мотнулась, глаза уплыли, разъехались и он начал падать.

Третий наконец очнулся — отступил на шаг, зашарил за пазухой, лицо перекосило.

Прыжок вперед, и я просто без затей ткнул ему тростью в пузо, он охнул и согнулся, а я добавил сверху, его аж на карачки бросило.

Я развернулся и рванул. Из подворотни в переулок, наотмашь, разбрызгивая черную жижу. Ноги скользили, разъезжались на утоптанном снегу, я ловил равновесие руками.

Сзади взвыло. Мат, вой, харканье, а потом — топот.

Двое все-таки поднялись, кинулись — здоровый и, кажется, гнилозубый. Оба отплевывались кровью.

«Бегут. Ну бегите».

Я гнал не оглядываясь.

Тени у стен провожали нас глазами, лениво, без интереса. Никто не сунулся. Никто не подставил ногу, не свистнул, не помог ни им, ни мне.

Топот сзади захлебывался. Оглушенного здоровяка вело из стороны в сторону, а гнилозубый с разбитой мордой уже задыхался, отставал и харкал.

Поворот, еще один — и топот оборвался.

Сразу я не сбавил — прогнал еще квартал для верности, наугад, пока дома не пошли выше, а снег под ногами не посветлел.

Только тогда привалился к стене и попытался отдышаться.

«Живой. Целый и с тростью».

А впереди, там, где переулок выходил на улицу пошире и почище, маячила пролетка. Темный силуэт коня, парок над крупом. И на облучке сгорбленная фигура в тулупе, что зыркала по сторонам и ерзала.

«Дождался», — мелькнула мысль.

Я оттолкнулся от стены и побрел к нему. Ноги дрожали, отходя от рывка.

Увидел он меня саженей за десять. Вскинулся на облучке и потянулся к кнуту, привстал, вгляделся в оборванца, что ковылял к нему из переулка.

— Ба-а-арин?.. — выдохнул он, и пар вырвался облаком. — Живой⁈

Я подошел, привалился к борту саней. Отдышаться.

— Живой, — просипел я. — Чего ж мне сделается? — хмыкнул я.

— Как это «чего»! — Он перегнулся ко мне, тараща глаза, хватая взглядом то мое чумазое лицо, то драный армяк, то сверток под мышкой. — Барин, да вы… Вы туда пошли! На Хитровку! Один! В одной рубахе, прости господи! Я ж сидел тут, весь извелся, все жданки поел! Думал — все, поминай как звали. Уж и свечку мысленно поставил, за упокой-то!

— Рано ставить. — Я усмехнулся, залезая в сани. — Пригодится еще свечка. Не мне.

Он все не мог успокоиться. Обернулся, забыв про вожжи.

— Да что ж вы там делали-то? — Голос упал до шепота, будто нас могли подслушать. — На Хитровке-то? Люди туда не суются, а вы… барин молодой, из хорошего дому…

— Прогуляться, — кивнул я серьезно. — Место занятное. Хотел поглядеть, как оно там.

Извозчик хлопал глазами.

— Погля-адеть…

— Поглядел. — Я стянул с головы вшивую шапку, кинул под ноги. — Насмотрелся на всю жизнь.

Он покосился на мои руки — на костяшки. Открыл рот и тут же закрыл, видимо, что-то он про себя смекнул, но спрашивать не рискнул.

— А это на вас… — Он кивнул на армяк, на грязь. — Оделись-то так пошто?

— А ты бы туда в пальто сунулся? — хмыкнул я.

Мужик крякнул. Дошло.

— Не-е, — протянул он с уважением, разглядывая меня заново, будто впервые видел. — Не, барин. Отчаянный вы, сроду такого не возил. Иной купчина мимо Хитровки едет — и то в сани вжимается, крестится. А вы — туда, да еще и обратно. Живьем. — Он покачал головой. — Отчаянный.

— Есть немного. — Я откинулся на спинку. — Вещи мои где?

— Тута, тута все! — Он засуетился, полез под сиденье, вытащил узел — пальто, сюртук, шапка, воротничок. — Все в сохранности, барин, до ниточки! Как есть стерег, глаз не сомкнул!

— Молодец, — кивнул я.

Он замялся, полез за пазуху, зашарил.

— Разменял только. — И он мне сунул двадцатку рублями. Приняв, я отсчитал треху и протянул ему.

— Барин…

— Бери, бери. С устатку выпьешь. Заслужил.

Он держал деньги на раскрытой ладони и глядел на них так, будто они могли улететь.

— Восемь целковых… — прошептал. — Барин, да за что ж…

— За то, что человек. — Я хлопнул его по плечу. — Сказал, дождусь, и дождался. Не подвел.

Извозчик засопел, смял деньги в кулаке, сунул за пазуху и вдруг сдернул шапку, поклонился мне, сидя.

— Спаси Христос, барин. Вовек не забуду.

— Ладно тебе. Трогай. Замерз я.

— Н-но, милая! — Он хлестнул вожжами, и лошаденка, всхрапнув, взяла с места. Полозья скрипнули, сани качнулись и пошли.

С каждым поворотом дома поднимались, распрямлялись, светлели. Пошла чистая улица, потом другая, и вот уже вокруг лежала иная Москва — вечерняя, живая, теплая огнями.

Я запахнулся плотнее и стал смотреть.

Тут все жило иначе — вкривь и вкось, уютно, по-домашнему. Улочки петляли, разбегались, ныряли в переулки. Церквушки на каждом углу, маковки в снегу, кресты золотятся в свете фонарей.

Шли не спеша, семьями, под руку. Купчихи в шубах, румяные, крикливые. Приказчики, щелкая семечки. Мастеровые из трактира — уже тепленькие, в обнимку, горланящие что-то. У ярко освещенной кондитерской толпилась публика, за стеклом виднелись столики, самовары. Из распахнутой двери трактира пахнуло теплом и донеслись переливы гармошки.

Извозчик покрикивал, объезжая гуляк, кланялся встречным собратьям. На козлах он сидел уже гордо — при деньгах, при барине, которого с самой Хитровки живьем вывез.

«Прогулялся, называется, — думал я, глядя на плывущие огни. — Хотел по-тихому. Адресам поглядеть, а вышло… как всегда вышло».

Я усмехнулся про себя, устало. Злость на Мирона отпустила.

«Ладно. Хоть узнал, где скупщики сидят. И куда не соваться. И эту гниду повидал. Не зря сходил».

Сани свернули, и впереди, в конце улицы, засветились окна «Славянского базара».

Я подхватил узел с барахлом, зажал под мышкой трость, которую вытащил из дерюги, и двинулся к дверям. В голове крутилось: горячего чаю, помыться и спать. Про то, как выгляжу, я начисто забыл.

Швейцар выставил руку и глянул сверху вниз — брезгливо, как на собаку.

— Куды прешь⁈ — рявкнул он. — Тут тебе не ночлежка. Пшел, пшел отсюдова.

Я опешил, а потом сообразил.

«Ах да. Я ж чучело чучелом».

Тут же стянул с себя тулуп и содрал шапку, оставшись в одной рубахе, сунул все швейцару:

— Выкинь.

Он принял ворох машинально и прижал к груди. Замер с открытым ртом. Глаза выкатились — стоял, хлопал глазами, переводя взгляд с грязного тряпья в своих руках на меня.

А я, не дожидаясь, пока он очухается, шагнул мимо него прямым ходом внутрь.

Вошел, огляделся. У конторки — метрдотель. Тот самый, с книжечкой, с которым я уговаривался про Богородское.

К нему и направился.

Сзади хлопнула дверь. Видимо, швейцар опомнился и кинулся за мной — торопливо, тяжело топая, — не то остановить, не то заслонить меня от господских глаз. Нагнал, навис над плечом, задышал в затылок, готовый вот-вот ухватить.

Но я уже облокотился на конторку и заговорил — ровно, спокойно, по-хозяйски:

— Любезный. Постоялец из шестнадцатого нумера. Вернулся вот.

Метрдотель поднял на меня глаза. Выучка боролась с изумлением: прошелся взглядом — только брови дрогнули.

— Ваша милость, — произнес. — С благополучным возвращением.

Швейцар за спиной услышал «ваша милость» и осекся. Рука, тянувшаяся к моему локтю, повисла. Он потоптался, посопел, еще раз глянул на меня — уже с опаской, будто извиняясь, — и, пятясь, отвалил обратно к своим дверям. А что барин чумазый — то не его ума забота.

Метрдотель выдержал паузу, а потом все же позволил себе проговорить — тихо, склонившись через конторку:

— Осмелюсь спросить… с вами все в порядке? Вам не требуется помощь? Доктор, быть может? Или… — он понизил голос еще, — послать за приставом?

— Не требуется. — Я усмехнулся, отчего на щеке треснула корка грязи. — Спасибо, любезный. Прогулялся вот по городу. С местными характерами не сошлись.

Метрдотель понял все — и ничего не понял, как и положено хорошему метрдотелю, — и кивнул.

— Досадное недоразумение, — молвил он бархатно. — Москва велика, ваша милость, публика разная. Впредь, ежели угодно проехаться, извольте предупредить — я дам провожатого из наших. Спокойнее будет.

— Учту.

— Кстати. — Он оживился, вспомнив. — Дозвольте доложить. Насчет вашего дела я справился. Село Богородское, за Преображенской заставой. Дорога известная, верст десять-двенадцать. За день обернетесь свободно и к вечеру назад.

— Вот и славно. — Я оперся на трость. — Тогда так. Извозчика мне к утру, пусть будет этот же, с которым сегодня ездил. К семи разбудите и часам к восьми тронемся.

— Еще что-нибудь угодно?

— Угодно. — Я оглядел себя. — Платье мое почистить надо и сапоги отмыть. Пришли человека в нумер.

— Сию минуту, ваша милость. — Метрдотель уже делал пометку в книжечке. — Горячей воды прикажете? Ванну?

— Прикажу, и чаю. Большой чайник.

— Все будет.

Он щелкнул пальцами — из бокового коридора вынырнул малый в голубой рубахе — и метрдотель вполголоса, скороговоркой отдал распоряжения.

Я поднялся по лестнице, устало держась за перила, оставляя на ковре черные следы. Малый семенил следом, готовый принять вещи в чистку.

У двери шестнадцатого нумера я перевел дух, толкнул створку — и вошел.

Дюбуа вскочил с кресла как ужаленный. Лицо его, едва он меня увидел, прошло путь от облегчения к ярости за одно мгновение.

— Мсье!!! — Он выбросил руку в мою сторону, задохнулся, набрал воздуху. — Вы… вы себе позволяете… Да вы хоть понимаете⁈