— Я тут, вообще-то, с пяти утра стою! — возмущенно заявил мужик в очереди на сдачу крови.

Я посмотрел на часы — только что наступила одиннадцатая минута шестого.

— А мы что, к обеду пришли? — возмутился за всех детина в дубленке и меховой шапке. — Все перед входом стояли, и ты там был не первый!

Народ подхватил:

— Да!

— Точно!

— Хамло!

Коридор поликлиники был покрашен синей, вытертой спинами пациентов, краской. Под ногами — потертые доски с толстым, потрескавшимся слоем краски, которая копилась много лет. Пахло хлоркой и людьми. Последних было полно, и у меня складывалось чувство, что «полнее» всего — у нужных нам кабинетов.

— Кажд-дый раз одно и то же, — скривился Юрин отец.

Юриной мамы с нами нет — она откололась от нас троицы в районе регистратуры, велев ждать у кабинета забора крови.

— У кого список, товарищи? Каким по счету этот товарищ был записан? — продолжал разбираться «детина».

Список не нашли, и громкость в коридоре удвоилась. Приткнувшись между дверью кабинета напротив и чахлым цветком в горшке на подоконнике, я решил довериться не столько Алексею, сколько Анне Петровне, и начал размышлять о том, как невесело было вставать в четыре утра и без завтрака идти караулить первый автобус на окруженной ледяной тьмой остановке, чтобы потом почти час переться на нем в Березовку, стараясь не расплескать и тем более не просыпать анализы. Минус двадцать один — совсем не рекорд в этих краях, но более чем достаточно, чтобы не хотелось повторять такой путь снова.

— Товарищи, вы за кем на улице стояли? — обратился к нам детина, рядом с которым уже образовалась секретарь в виде пенсионерки с карандашиком и куском тетрадного листа.

— Сп-пасибо, мы отд-дельно, — отказался Алексей.

— Блатные! — неприязненно заметила старушка. — Как ни придешь, так постоянно сын, сват и брат врачихи вперед очереди лезут!

На секунду захотелось рассказать народу, что мы медосмотр на курорт здесь проходим — чисто громкость негодования измерить, но я конечно же не стал.

— Это к-кто б-блатной⁈ — возмутился Юрин папа. — В-во! — показал очереди свои пропитанные «ЗиЛом» руки.

— Мыть руки надо! — еще неприязненнее заявила «секретарь».

Детина решил на мелочи не распыляться:

— Отдельно — так отдельно, — пожал он плечами и отвернулся от нас. — Товарищ, вы, если не ошибаюсь, за мной стояли? — навис над интеллигентного вида молодым человеком лет двадцати пяти и в очках.

Зажмурившись, словно уже ловит лицом кулак детины, он проявил характер:

— Простите, товарищ, но если бы я стоял за вами, разве успел бы занять это место? Я стоял четвертым, а вы, если правильно помню, за мной.

— За тобой стояла я! — зашипела на него «секретарь». — Ишь, молоко на губах не обсохло, а очередью командовать лезет!

— Чего расшумелись⁈ — громкий, суровый голос появившейся в коридоре, одетой в белый халат высокой женщины лет тридцати заставил очередь вздрогнуть. — Мешаете вести прием! — окинула всех грозным взглядом.

Я с удивлением обнаружил за ее спиной старающуюся не смотреть на людей Анну Петровну. О, машет нам, на дверь лаборатории показывает — привела нам «таран».

— И вообще — забор крови начинается в шесть! — заявила очереди носительница халата и воткнула в замочную скважину ключ.

Под завистливо-неприязненными взглядами очереди мы зашли в кабинет.

— Ох, Василинка, даже не знаю, как тебя благодарить — мы бы до вечера в очереди куковали, — затараторила Анна Петровна, снимая пальто и махнув нам рукой сделать так же. — Ишь ты «блатных» нашли, — фыркнула в сторону двери. — Им-то легко, им с деревни и с института переться не надо.

— Да ладно тебе, теть Ань, — спокойно ответила «таран», доставая из шкафчика жгуты, иглы и прочее. — Пустяк, — зевнула. — Устала на дежурстве, — слабо улыбнулась нам. — С тебя начнем, дядь Леш, а то тебе еще домой меня везти.

Схема ясна — она у нас кровь в обход очереди берет, а потом едет домой на молоковозе.

Успевший снять пальто и по плечи закатать рукава рубахи Юрин отец хохотнул и сел на стул, поставив локоть на подушку. Василина затянула жгут, а Алексей без напоминаний прижал его пальцем.

— Жаль, что Ксюшку выписали, — заметила «таран». — С ней веселее было.

— В г-гробу такое в-веселье, — ответил Алексей и тихо зашипел от начала процедуры.

— Шучу, дядь Леш, — ответила Василина. — Прав ты — в гробу такое веселье.

— Передам Ксюшке, что ты соскучилась, может в гости к вам соберется, — пообещала Анна Петровна.

— Могла бы и сама догадаться, — с легкой обидой в голосе ответила «таран», положив ватку на ранку Алексея. — Дядь Леша вон, каждый день мимо Зыково ездит, садись рядом, Кольку на колени и вперед. Не хочет, значит.

Отец освободил место, и я, повинуясь жесту Василины, его сменил.

— У вас-то квартира с удобствами и без огорода, — напомнила Анна Петровна. — И мужик у тебя есть. А она — все сама.

Поморщившись, Василина начала выкачивать из меня кровь и пожаловалась:

— Уже и поворчать нельзя!

— Ворчи, Василинка, — с улыбкой разрешила Анна Петровна. — И я на Ксюшку поворчу — что мы, не управимся разок, пока она у тебя гостит?

— А не знаешь Марата Сабирова? — влез я. — Рыжий такой, тоже в квартире живет.

— Сабиров? — задумалась Василина, положив ватку мне на рану. — Рыжий? — уточнила.

— Рыжий, ага, — уступил я стул Анне Петровне.

— А видела! — вспомнила «таран» и рассмеялась. — В квартире, значит, живет?

— С его слов, — улыбнулся я.

— Балабол! — фыркнула Василина. — Сабировых на все Зыково две семьи, и в квартирах никто из них не живет. Верь ему больше!

— Он у нас городского из себя строит, — наябедничал я. — Газ наблюдает в плите — мол, с ним в обнимку вырос, в квартире благоустроенной.

Кабинет наполнился смехом, и Василина с улыбкой шикнула на меня:

— Все, не смеши, о матери подумай.

Я послушно замолчал, и «таран» взяла кровь у Анны Петровны.

— Всё! — заключила она, аккуратно раскладывая инвентарь по «стерилизациям» и частично отправляя в «отходы». — Пойдемте дальше.

Мы вышли из кабинета под те же взгляды, Василина заперла дверь и повела нас по коридору. Сначала была флюорография — с туберкулезом страна вполне уверенно борется не первое десятилетие. Потом — несколько кабинетов со специалистами. Приемы короткие, в формате «Жалобы? Нет? Ну и хорошо».

— Справку дня три подождать надо будет, я регистратуру предупрежу, без очереди заберете, — по завершении «круиза» выдала Анне Петровне инструкции Василина.

Весь медосмотр благодаря «тарану» занял чуть больше часа. Обнявшись с Анной Петровной и пожав руку Алексею, я махнул Василине рукой и пошел на остановку, стараясь не размышлять об удобстве платной медицины моих времен и совсем уж сильно стараясь не думать о том, что однажды мне придется столкнуться с советской стоматологией.

* * *

Достать розы в разгар декабря, проживая в Красноярске образца 69-го года задача сложная. Для других — благодаря помощи шахматистов из сквера и мясника Андреича у меня получилось заполучить букетик из трех маленьких красных цветочков. Из питомника местного. Дорого настолько, что зубы сводит, но не каждый день с таким важным папой знакомиться хожу. И Таня, надеюсь, порадуется, получив пусть и маленький, но симпатичный букет в необычный для этого сезон.

Бережно доехав с цветочками до следующей после центрального рынка остановки, я вышел из автобуса и пошел в сторону Качи. Моя цель — кооперативный девятиэтажный кирпичный дом, стоял чуть в стороне от основной линии застройки. Справа — набережная с потрескавшимся асфальтом. Слева — детская площадка. Сам дом — высокий и широкий, с четырьмя подъездами. Я зашел во второй, и там меня встретила суровая тетка-консьержка с брезгливым выражением лица и в очках:

— Вы к кому?

Я пошел к ее столику с журналом учета, парящей чашкой чая и журналом «Советский союз». Предпоследний номер этого года, на обложке — лица космонавтов. Номер сразу после выхода стал почти дефицитным. Точнее, не сам номер, а именно обложка — народ космонавтов сильно и заслуженно любит, поэтому любые их портреты вырезает и вешает на стены.

— К Воронцовым.

— Фамилия? — подвинула к себе журнал консьержка.

— Сомин.

Кивнув — нашла мою фамилию, она потребовала:

— Документы.

Мне почему-то кажется, что на вверенный Таниному отцу и максимально «режимный» Красмаш попасть легче, чем в этот дом. Достав из внутреннего кармана книжку спортсмена, я отдал ее консьержке. Открыв, она изучила содержимое и сменила строгость на радушную улыбку:

— О, вы шахматист!

— Шахматист, — отзеркалил я ее улыбку. — Городской турнир выиграл недавно, КМС получил. Даже по телевизору показывали. Родители плакали, — добавил козырь.

— Еще бы не плакать — такая гордость, — покивала консьержка.

— Меня Юрой зовут.

— Алла. Алла Николаевна, — представилась она и вернула мне книжку. — Вы извините, что так строго — просто ходют всякие, стены пачкают, кнопки в лифте жгут. А дом-то у нас непростой — профессора живут, директора, токари-передовики…

— Понимаю, Алла Николаевна, — посерьезнел я. — Много хулиганья развелось. У нас прямо возле института на днях драка была, представляете?

— Совсем обнаглели, — оценила она.

— Один драчун сбежать успел, а второго милиция забирала. Повезло, что его потерпевшим назначили. Просили заявление на второго написать, а он — не стал.

— А надо было писать! — заявила Алла Николаевна. — Я, если где непорядок вижу, сразу куда следует пишу!

— Правильно, — кивнул я. — Если никто внимание страны к проблемам привлекать не будет, никакого порядка не останется. Извините, я в полдень прийти обещал, нехорошо опаздывать, — кивнул на часы, показывающие без десяти двенадцать.

— Ой, — всплеснула руками консьержка. — В самом деле, заболтала вам совсем, — заговорщицки улыбнулась и тихо спросила. — Татьяну сватать идете?

Я улыбнулся, взмахнул букетиком и пошел к лифту. Алле Николаевне этого хватило, и она вернулась к своим делам. Посмотрев на стоящие под лестницей коляски и велосипеды, я нажал кнопку, и двери лифта открылись. Кнопки — в порядке, не воняет, зеркало на задней стене лифта мутноватое, но целое и чистенькое.

Лифт выпустил меня на площадку. Три двери, возле каждой — номера квартир. Мне нужна шестьдесят вторая, значит направо — в длинный коридор, освещенный лампочками в плафонах и окном в дальнем конце. Под ногами — палас, на стенах, в промежутках между дверьми, небольшие картины в рамках.

Остановившись у обитой дерматином двери Воронцовых, я достал из портфеля расческу, снял шапку и причесался. Дальше расстегнул пальто и поправил галстук с воротом рубашки. Всё, готов.

Палец вдавил кнопку звонка и почти сразу отпустил. Постояв с полминутки, я собрался позвонить снова, но из-за двери послышались неторопливые шаги. Они стихли, а глазок потемнел.

— Кто там?

— Здравствуйте. Юра, к Тане.

Пара замков щелкнула, дверь приоткрылась — цепочка.

— Здравствуйте, — улыбнулся я рассматривающей меня даме в черном платье с кружевами, симпатичным худым лицом, зелеными глазами и кудрями.

Потенциальную тещу зовут Юлией Викторовной. Не спеша отвечать, она оценила состояние моих ботинок — чисты как выпавший сегодня ночью снежок, затем скользнула взглядом по одежде и остановилась на волосах. Посмотрев на них с пяток секунд, дама закрыла дверь, пошумела цепочкой, и открыла нормально:

— Здравствуйте, Юрий, — наконец-то поздоровалась она в ответ. — Проходите, — шагнула назад.

Я вошел в широкую прихожую, она закрыла за мной дверь на два замка и цепочку, а снявший шапку я почувствовал шлейф духов. Таких еще не нюхал.

— Очень рад с вами познакомиться, Юлия Викторовна, — я протянул ей букет. — Прошу вас, примите этот скромный букет в знак моего уважения.

Розочки тёщу не впечатлили, но она вежливо их понюхала и даже улыбнулась:

— Спасибо, Юрий. Сюда одежду, — велела она, указав на вешалку.

В проеме прихожей появилась одетая в белый, украшенный подсолнухами сарафан, Таня. Обычно она предпочитает краски темнее, но и белый ей жутко идет.

— Спасибо, — поблагодарил я потенциальную тещу и поздоровался с девушкой. — Привет.

Обернувшись, Юлия Викторовна нахмурила выщипанные брови:

— Танюш, мы же договаривались.

— Все уже готово, мам, — ответила та. — Привет, Юр.

Я тем временем успел раздеться.

— Идемте. Покажу, где у нас удобства, — махнула букетиком Юлия, и я пошел за ней.

Мы вышли в длинный коридор, левая часть которого была короче, упиралась в окошко и содержала в себе три двери, а правая почти сразу под прямым углом заворачивала вглубь квартиры. Под ногами — ковры, на стенах — репродукции классики, а в тупике стоял здоровенный, громоздкий, темного дерева, шкаф, будто нависающий над теми, кто решится зайти в левое крыло коридора.

Туда меня Танина мама и повела:

— Удобства у нас в конце, — указала на опасно близкую к шкафу дверь. — Ванная — по соседству. А здесь… — остановилась у двери двустворчатой, открытой. — Столовая. Танюш, найди вазу, — показала букетик дочери.

По пути в ванную я скользнул взглядом по залитой дневным светом просторной столовой и зацепился взглядом за стоящую на столе высокую вазу, в которой стоял букет качественно иного уровня, из семи «настоящих», больших, алых роз. Бледненько мой подарок на контрасте выглядит, но я ж не директор завода. А сам стол уже накрыт — и белой скатертью, и в плане приборов. Четыре персоны.

Ванная была огромной и сияла кафелем. Ванна — советская, чугунная, а раковина — импортная. Моя руки, я тихонько смеялся вместе со своим отражением в трюмо. Как сказали бы мои кореша из конца восьмидесятых — «важные совки живут».

Закончив, я вытер руки единственным, жестким в силу новизны, вафельным полотенцем. Для меня повесили, надо полагать. Вернув отбившуюся прядь в челку, я еще раз поправил галстук и вышел в коридор. Здесь успел появиться приятный запах жареной курочки, а из столовой доносились стуки тарелок о стол и бульканье.

— Здравствуйте, — поздоровался я с сидящим во главе стола лысым, худющим, с синевой под глазами, скуластым мужиком в пиджаке.

— Здравствуйте, молодой человек, — вполне вежливо поздоровался он в ответ, поднялся со стула и пошел мне навстречу.

Пожали руки.

— Денис Геннадьевич.

— Юрий Алексеевич.

Разошлись — он во главу стола, а я — слева, напротив Тани. Юлия Викторовна сядет напротив мужа, а пока занята разделкой курицы табака и выдачей полукруглой вареной картошки. За моей спиной, у стены, такие же, как перед моими глазами шкафы из потемневшего дерева. За стеклянными дверцами — хрусталь, часть которого сейчас на столе. В центре теперь две вазы, и контраст между букетами бросается в глаза. Рядом с белой, широкой и плоской тарелкой — хрустальный стакан с налитым лимонадом, салфетка, нож и вилка.

— Красивые розы, — отвесил я комплимент большому букету.

— Это мне на день рождения подарили, — небрежно обронила Юлия Викторовна, разделывая курицу на куски.

— С прошедшим вас, — улыбнулся я.

— Спасибо, — хмыкнула теща.

— Вы с Татьяной — соученики, Юрий? — спросил директор.

— Одногруппники, — подтвердил я. — Впервые я по-настоящему увидел Таню на собрании нашей группы, где она поставила нашей старосте на вид некоторые вещи, — повернувшись к девушке, я отметил румянец на ее щеках, смущенную улыбку, и продолжил. — Осанка, волевой взгляд, ум, красота — меня тогда словно током ударило.

Денис Геннадьевич хмыкнул, румянец на Таниных щеках стал ярче, прекрасно сочетаясь с порозовевшими ушками, а Юлия Викторовна вздохнула, признав:

— Красиво, — повернувшись ко мне, с милой улыбкой спросила. — А кем работают ваши родители, Юрий?

— Папа — водитель молоковоза. Передовик, ему путевку дали в Сухум. С маммой поедут. Она — доярка. Сезон не совсем подходящий, но я рад, что их подвергнут целебным процедурам.

Директор едва заметно улыбнулся — понравилась формулировка, а Юлия Викторовна с иронией в голосе заметила:

— Хорошая семья, рабочая. А ты с ними не поедешь?

— Не поеду, — кивнул я. — Сестра поедет, получилось в путевку ее сына вписать. Почти четыре годика Кольке. Я бы поехал, но у меня в январе турнир краевой, в Новосибирске.

Два дня назад узнал, от Гордеева. Не расстроился — наоборот: чем больше турниров, тем ближе звание мастера спорта.

— Краевой турнир — это уровень, — заметил Денис Геннадьевич. — Вы всерьез шахматами занимаетесь, Юрий?

Юлия Викторовна поморщилась и выдала мне тарелку с самым неудобным куском курицы: крылышко и спина.

— Спасибо, — поблагодарил я ее и повернулся к директору. — Очень серьезно. Всей душой шахматы люблю.

— Какие у вас планы на жизнь? — обходя стол, чтобы поставить тарелку с ножкой и куском грудинки перед мужем, спросила Юлия Викторовна. — В профессиональные шахматисты метите?

— Мечу, но планирую две, так сказать, позиции. Первая — профессиональный шахматист. Вторая — запасная, если с шахматами не получится: доучиться и работать в школе. Цель — дорасти до директора.

— В этом случае мы с вами будем коллегами, — рассмеялся Денис Геннадьевич.

— А вы директор школы? — спросил я.

— Танюш, ты совсем о нас не рассказывала? — недоверчиво спросила дочь Юлия Викторовна.

— Про работу не говорила, — ответила она.

— Ясно, — улыбнулся ей Денис Геннадьевич. — Танюшка у нас любит в секреты играть, мы о вас, Юрий, буквально неделю назад узнали.

Юлия села за стол, а директор ответил на мой вопрос:

— К сожалению, до школы я не дорос, поэтому приходится быть директором небольшого заводика.

Скромняга.

— Здорово! — оценил я. — Уверен, брака у вас не бывает.

— Брак мы не любим, стране нужно качество, — спокойно принял комплимент тесть. — Танюшка говорила, что вы — кандидат?

— КМС, — кивнул я. — По роже, конечно, не скажешь.

Мы с Таней рассмеялись, директор улыбнулся, Юлия Викторовна поморщилась:

— Давайте уже кушать.

— Приятного аппетита, — подтвердил ее команду Геннадий.

— Приятного аппетита, — пожелал я.

— Приятного аппетита, — пожелала и Таня.

Хозяева дома вооружились ножами и вилками. Юлия Викторовна косится, но это не беда. Зафиксировав кусок вилкой у основания, я нашел сустав и аккуратно провел ножом — крылышко отделилось чисто и словно само собой. Дальше — мясо с плечевой части, потом с кончика. Кожа осталась на месте, сок никуда не убежал. Теперь — ножом вдоль хребта. Отделяем мясо, а мелкие косточки аккуратно сдвигаем к краю тарелки. Теперь можно промокнуть губы салфеткой и поблагодарить очень недовольную тем, как хорошо я справился тещу:

— Спасибо большое, Юлия Викторовна, очень вкусно.