Я смотрел на ребят, а они отводили глаза так, что мне почти расхотелось спрашивать:

— Ну и че это было?

— Мы думали, ты знаешь, — смущенно ответил Костя.

— Даже и не удивился, — поддержала Люда.

— Существуют ли еще какие-то секреты в славном губернском городе К? — вежливо спросил я.

Друзья честно задумались, Витя неуверенно поделился:

— Филька с истфака, третьекурсник, ногу специально сломал, говорят, чтобы от сессии откосить.

— Ясно, — вздохнул я.

— Цыц, — цыкнула на Витю Вероника. — Отец рассказывал, что Танин папа в больнице лежит. У него инфаркт был, плохой очень. Ему инвалидность дадут, а на КрасМаш нового директора назначат.

С такой потрясающей женой в хроническом режиме и с ярким моментов в виде всей этой ситуацией иного и быть не могло.

— Хреново, — оценил я. — Хороший мужик, — кивнул за спину. — А эти-то давно дружат?

— Недавно, — ответила Вероника. — Меньше, чем я с этим, — фыркнула на Витю.

Лапшин поморщился, но выбрал молчание.

— Да и хрен с ними со всеми, — выкинул я из головы лишнее.

— И правильно! — поддержал Лапшин.

— Че эти два ломтя отрезанные, у тебя впереди Венесуэла и большое будущее, — согласился Костя.

— Вспомнила, — ухмыльнулась Вероника. — Еще же Катьку турнули, за подрыв морального облика советского врача.

— Я ее и не помню уже, — признался я.

— Фельдшер наша, — напомнил Витя.

— А, — уныло кивнул я. — Че, в деревню со мной поедете?

Причины не ехать нашлись у всех, и все без исключения уважаемые.

Деньги в кассе института я успел получить с утра — к сохранившимся командировочным добавились стипендия и командировочные свежие. Не валюта пока — рубли, валюту раздадут потом, и прикупить ее за рубли не выйдет. В обратную сторону поменять вроде можно, но я не настолько странный человек, поэтому все, что не потрачу, превращу в инвалютные чеки.

В общем — рублей в кармане нынче много, и ни единого шанса потратить их все советские магазины мне не предоставят. Мы прошлись по гастроному, набрав разного по выданному Юриной мамой списку — «Люди же придут, праздновать». Нашлось больше половины, а за остальным надо ехать на рынок.

Ребята помогли мне донести свертки до института.

— Мам, пап, знакомьтесь — это мои друзья, — представил я всех успевшим освободиться родителям.

Познакомились, Вероника что-то шепнула Анне Петровне на ухо и что-то сунула в руку. Та посмотрела, глаза расширились, на лице появились смесь неверия и радости — Веронику на прощание она чуть не расцеловала.

— Ну все, поехали, — решил Алексей. — А то рынок…

— Не на рынок! — дрожащим от эмоций голосом перебила его жена. — Лучше! — показала бумажку с печатью и подписью.

— Них-х-х… — попытался выразить удивление Алексей.

— Мы в институте, Леша! — возмутилась Анна Петровна.

Прожевав так и не сформировавшийся мат, Алексей пошел за институт — припарковаться где обычно сегодня бы не получилось из-за толпы. Мы двинулись следом. По пути Анна Петровна поделилась радостью:

— Отец как всегда, на бочке своей ехать хотел, но директору хватило ума ему свой «УАЗик» выдать, хоть как нормальные люди в город съездили.

— Дай посмотреть, — попросил я бумажку.

— Только осторожно, — предупредила мама.

«Разрешается разовое обслуживание гр. Сомина Юрия Алексеевича и двух сопровождающих лиц в отделе индивидуальных заказов продовольственной базы №4. Расчет наличный. Действительно до…».

До послезавтра, до 17.00. Указаны и лимиты — до ста рублей, без права повторного входа. Отвалил важный Вероникин папенька с барского плеча самую важную советскую привилегию — потратить честно заработанные деньги не на то, что можешь, а на то, что хочешь. Один раз. Не больше сотки. Печать и подпись, кстати, не Горкомовские, а Крайкомовские — Вероникин отец еще важнее, чем мне рассказывал Лапшин, но это уже совсем неважно — уезжать скоро.

УАЗик оказался формата «буханка», и я с удовольствием развалился на заднем ряду.

— Вероника сказала — за мясокомбинат ехать, на старое шоссе, и там поворот будет, — проинструктировала Анна Петровна Алексея.

— Да з-знаю, — отмахнулся он и вырулил на дорогу. — Может и не п-пустят.

— Как не пустят? — возмутилась Анна Петровна. — Пустят! Здесь же написано! И печать стоит!

— Значит с к-к-краешку только п-пустят, — не верил в изобилие Алексей.

Они спорили, я не лез, а мысленно прощался с проносящимся за окном Красноярском. Мне здесь было хорошо — и в прошлой жизни, и в этой, но настало время идти дальше.

Пришлось пару раз остановиться и спросить дорогу, но базу мы нашли — довольно большая, окружена высоким дощатым забором. Через ворота с поднятым шлагбаумом туда-сюда гоняли грузовички, по территории и рядом бегали стаи собак, работники совсем не выглядели бесящимися с жиру «несунами» (хотя, уверен, несунов здесь хватает!), а скучающий, важный от собственной полезности охранник у ворот долго разглядывал наш пропуск при помощи лупы. Не найдя, к чему придраться, он вернул пропуск и затребовал:

— Документы.

Алексей показал водительские права, Анна Петровна — паспорт, я — книжку спортсмена.

— О, мастер спорта! — перестал вести себя как мудак привратник. — Точно! — хлопнул себя по лбу. — Это же вы аж в Америку на чемпионат полетите!

Я не стал уточнять, пожал ему руку, и нас наконец-то пропустили, заодно указав путь к «отделу заказов».

— Страшно-то как, Господи, — с облегчением вздохнула Анна Петровна. — Развернул бы — стыд-то какой был бы!

— Д-д-дармоед, — приложил охранника Алексей. — Сид-дит на ж-жопе весь д-день, даже шлагб-баум не оп-пускает!

Мы остановились у правого торца ничем не отличающегося от других склада. Крылечко слева, пандус — справа. На двери табличка «Отдел заказов». Мама поправила прическу и платье, глядя в зеркало заднего вида, мы с отцом нагрузились чистенькими мешками.

— Деньги-то! — ойкнула Анна Петровна. — У меня десятка с собой всего!

— Да есть деньги, — успокоил ее Алексей. — Даже к-куркуля нашего раск-кулачивать не придется, — подмигнул мне.

Я улыбнулся в ответ, мы поднялись по крылечку, и я не дал маме постучать — это ж магазин, значит место общего пользования. Внутри нас встретил свежекрашенный коридор. Было прохладно, тихо гудела вентиляция, пахло картоном, кофе, копченой рыбой, цитрусом, колбасой и чем-то, едва уловимо, техническим.

Коридор быстро уперся в стойку с сидящей за ней женщиной с аккуратной высокой прической. Рядом — касса, телефон и толстая книга регистрации. Привычно не поздоровавшись, она строго затребовала:

— Пропуск. Документы.

Маму снова начало трясти, отец, судя по лицу, многое сегодня понял про экономическую модель родной страны, а вахтерша-кассирша не ограничилась визуальной проверкой документов, а куда-то позвонила, зачитав номер нашего пропуска и мою фамилию. Ей ответили, и трубку она положила уже с гостеприимной улыбкой. Внося запись в книгу, она выдала нам еще ограничений:

— Спиртное — не больше четырех бутылок, икра — по одной банке каждого вида, гастрономия — до двух килограммов одного наименования, — она указала направо. — Тележку возьмите.

Воображение само нарисовало тележку привычного мне вида, но реальность оказалась иной — телега была мощная, на четырех колесах с камерами и спицами, литая и тяжелая. Алексей с лязгом впрягся, и мы пошли на собственно склад. Побродить спокойно не дали — словно из ниоткуда нарисовалась дородная женщина лет сорока, кладовщица, и лично водила нас между стеллажами, холодильниками и ящиками, не забывая записывать в накладную чего и сколько мы набрали. Еще она бурчала себе под нос, закатывала глаза, вздыхала и вообще всеми силами портила удовольствие от процесса.

Со мной у нее получилось отлично, с Алексеем — вполовину хуже, а радости Анны Петровны сегодня ничто не могло омрачить — она впервые в жизни увидела холодильную камеру, в которой нашлось сразу и всё: от говяжьей вырезки до утиных тушек.

— Это все сегодняшнее? — не поверила мама.

— Утрешнее, — равнодушно ответила кладовщица. — Все расписано, все разберут, не переживайте.

— Курицу, — решила Анна Петровна.

— Какую? — уточнила кладовщица.

— А… — мама замялась. — Они разные бывают?

— Значит первой категории, — решила кладовщица. — Рубль восемьдесят пять кило. Есть охлажденные и мороженые.

— Две охлажденные, — влез я и напомнил Анне Петровне. — Люди же придут.

Напоминание о возможности показать всем высший класс хозяйке семейства пошло на пользу — она активизировалась, перестала глазеть и начала высматривать нужное.

— Сервелата граммов триста.

— Меньше половину батона не режем.

— Значит батон! И окорок вот этот! И корейку!

Закончив здесь, мы отправились в рыбный отдел. Энтузиазма здесь было намного меньше — представлены были в основном сибирские породы рыб, а в деревне удочка у всех есть. Взяли селедочки специального посола, пяток банок консервированного краба — родители даже не смотрели, это я для себя — и выбрали лимит на банки с икрой, купив баночку красной и отказавшись от черной — дорого.

— А че, сов-ветского нету? — тихо спросил меня Алексей, когда мы выбирали сыры.

— Да все советские, пап, просто рецепт называется «голландский» или «швейцарский», — объяснил я.

Нашелся на складе и импорт — немного, в основном консервы, какао и кофе в зернах. От одной до двух марок на позицию. Анна Петровна разохотилась на ананасы и персики в сиропе и после короткой борьбы с собой решила не покупать зерновой кофе — его надо молоть и варить, а мы не умеем. Взяли пару баночек растворимого.

Остаток лимита без раздумий ухнули во фрукты — бананы в основном — и на сладости. Алкоголя регулярно ездящий в город и почти не пьющий Алексей заранее скопил приличный запас, и я был этому рад — бананы и сладости любят все от мала до велика, а коньяки даже взрослые употребляют не столько за вкус, сколько за эффект.

— Не влезет, — под конец прогулки по складу показала Анне Петровне записи продавщица. — На две копейки больше ста получится.

Алексей скривился, мама охнула, заволновалась, заметалась, но я пришел на помощь, выложив немного конфет из свертка. После финальных взвешиваний и пересчетов мы отдали кассирше фонящие капитализмом 99 рублей 98 копеек и покинули закрома родины.

— Скорее, Леш, не попортилось бы! — поторопила Алексея мама, и мы поехали в деревню.

Наконец-то Юрин дом своими глазами увижу.