Москва встретила нас теплым, влажным после прошедшего ночью дождя воздухом. В аэропорту нас встретили — не дав заехать в гости к геологу и его супруге, функционер-шахматист отвез нас к штаб-квартире.

Здание на Гоголевском бульваре, 14 встретило нас той же, что и в прошлый раз, суетой, но разница в отношении к нам людей имелась — товарищи время от времени пожимали нам руки, поздравляли меня с победой, а некоторые, постарше, напоминали о том, что меня в Венесуэлу отправляют вместо Карпова, и на мое место желающих пруд пруди. Как бы напоминают, что без вмешательства Ботвинника хрен бы меня так быстро на международный турнир отправили. Не обижаюсь — всегда найдется какой-нибудь хмырь, который напомнит тебе, что ты здесь никто. Чисто ради личного удовольствия и из-за говенного характера. Пусть — мне-то че?

На втором этаже нас перехватила женщина лет сорока в толстых очках, клетчатом офисном костюме и с собранными в пучок волосами:

— Сомин?

— Сомин и Шилов, — ответил я.

— Михаил Моисеевич сейчас занят, идемте со мной, — велела она и провела нас в третий справа от лестницы кабинет.

Внутри — три суровых пожилых шахматиста. На лицах написано, что они еще в Гражданскую в шахматы играли и повидали такого, что сибирский самородок в общей цепи удивительного выглядит крайне бледно.

— Здравствуйте.

— Проходите, молодой человек, у нас мало времени, — заявил лысый. — Тренер, подождите в коридоре.

Шилов смиренно покинул кабинет, а лысый забрался в папочку:

— Поздравляем вас с победой на чемпионате РСФСР, — без малейшего энтузиазма поздравил и протянул мне «корочку» и коробочку.

Первое — удостоверение мастера спорта по шахматам. Хоть убей не знаю, откуда они мою фотку взяли. В коробочке — значок того же мастера.

— Распишитесь, — шлепнул передо мной журнал лысый.

Я расписался.

— Свободны, — потеряли ко мне интерес функционеры.

Тетенька тут же поднялась со стула у стены и вышла из кабинета вместе со мной.

— Теперь — в отдел выездов, заполнять анкету, — задала направление и повела на первый этаж.

Шагая за ней, я показывал Юре регалии. Он рассматривал и удовлетворенно кивал.

В этом кабинете нашлось двое — мужик лет пятидесяти и дама лет тридцати за печатной машинкой. Наша провожатая села за стол и велела нам сесть рядом:

— Как я понимаю, вы полетите с тренером? — посмотрела на меня.

— С тренером, — быстро подтвердил я.

Удобно — самому просить не надо.

Она достала из ящика стола пару тощих стопок листов и протянула нам:

— На вопросы отвечать коротко, по делу, без юмора.

Про «загранку» юморить здесь не принято — каждый турист чуть ли не весь вес международного престижа на своих плечах за «Железный занавес» везет. Мы принялись заполнять анкеты, а женщина начала тихий разговор с коллегой, обрывки которого я слышал краем уха:

— … Умудрился же ногу сломать.

— … Опозоримся на весь мир, даже не МСМК!

— … А тебе-то чего? Инициатива начальства, наше дело маленькое.

— … Не влез бы сам Хименес, нашли бы кого получше, а теперь не успеем…

Хименес — это фамилия президента нынешнего. О моем существовании он, очевидно, не знает — просто «влез» и радеет за свой маленький уютный турнир. Где-то на стыке его заботы, предварительных согласований и сломанной ноги Карпова появилось окошко для вмешательства Ботвинника, и вот мы здесь, рассказываем анкетам об отсутствии за рубежом родственников и друзей. Тоскливо как-то от этой анкеты, вспоминается как в прошлой жизни летал куда хотел без всяких заморочек. Холодная война, че с нее взять.

— Ускорьтесь, товарищи, вам еще медкомиссию проходить, — поторопила тетенька.

— Здесь? — спросил я.

— С чего? — удивилась она. — В поликлинике.

Я удивился в ответ, но не адресу и не впервые, а привычно — ее удивлению. Сколько с бюрократами ни сталкивался, они всегда отвечают так, будто каждый человек на планете обязан знать их нудные процедуры и нормы заполнения тысяч бланков, львиную долю которых условный обычный человек за свою жизнь вообще не видел.

— А вам вообще тренер нужен, Юрий? — спросил меня мужик. — Зачем лишние рычаги напрягать? Группа сформирована, товарищи — надежные.

— Боюсь, без тренера я и вполовину так хорошо не сыграю, как мог бы, — соврал я. — Уверен, группа надежнее некуда, но я еще ни разу без Юрия Степановича на чемпионаты не ездил, а тут — аж в Южную Америку.

— Угу, — буркнул мужик.

Что-то вроде «попробовал — не получилось, и хрен с ним». Не больно-то ценится тот участник группы, который хотел полететь вместо Шилова и попросил помочь вот этого функционера.

Когда я пробегал заполненную анкету глазами, проверяя на всякий случай, тетенька заявила:

— Закончили? Да чего проверять, давайте сюда. И вы тоже давайте.

— Я не закончил, — возмутился Шилов.

— Достаточно, — обрубила она и забрала недозаполненную анкету.

Потенциальное узкое место — под конец рабочего дня «поймут», что анкету надо бы дозаполнить, потом назначат приемное время, а там уже и выходные начнутся. «Эх, ну не получилось — езжай, самородок, с надежной группой товарищей». Ууу, подозрительные, но Юру этим грузить не буду — он спокойно отдал недописанную анкету.

— Вот адрес и записка, — выдала взамен тетка. — Вас встретят. Всего доброго.

— Началось! — заявил он, когда мы вышли в коридор. — Первые недобрые звоночки.

— Ты про попытку нас разделить? — уточнил я.

Аутист, но не слепой же.

— Про нее, — кивнул Шилов. — Повезло нам, что Толька ногу сломал, не успеют деятели какую-нибудь комбинацию провернуть. Знаешь как много мастеров спорта до МСМК годами добраться не могут?

— Могу представить, — ответил я. — Самая шахматная страна в мире все-таки.

— Самая спортивная! — поправил Шилов. — Вот смотри, ты — игрок потенциально беспрецедентной гениальности. Многократно делом доказал. Все сейчас думают, что ты довеском ко Штейну едешь, но мы-то знаем, кто на самом деле победит.

— Знаем, — подтвердил я.

То же мне секрет.

— А теперь давай прикинем, — продолжил он. — Потенциальный гений-самородок из крестьян, за тебя заступается Ботвинник, чемпионаты уровня мастера спорта проходишь так, что слоны с ферзями во все стороны летят. Сюда же — перелом и личное давление международных партнеров, из-за которого нужно спешно найти замену. Хороший набор?

— Беспрецедентный как моя потенциальная гениальность, — оценил я.

— И вот с таким набором за нами хмырь кабинетный, который сам эндшпиля от дебюта не отличит, пытается влезть в процедуру и отправить вместо меня кого-то, — с горьким вздохом покачал головой Шилов. — И это — шахматы! Интеллектуальный спорт для избранных! А какие шансы попасть на международный чемпионат, например, у легкоатлета?

— Мир несправедлив, — пожал я плечами. — Хрен с ними, с махинаторами — за нас Михаил Моисеевич и срочность.

— Хрен с ними, — согласился Шилов. — Но насчет Михаила Моисеевича я бы не был так уверен — он тебя даже с победой поздравить не захотел.

— Иногда «начальник занят» — это правда, а не отмазка, — пожал плечами я.

Осторожный оптимизм — вот мой выбор.

Когда мы приехали в поликлинику и предъявили записку регистратуре, она отпочковала нам «таран» в виде дородной женщины средних лет. Поначалу она смотрела на нас как на помеху своему ничегонеделанию — классика советского сервиса — но, узнав печать шахматной федерации, резко подобрела и повела нас по кабинетам. Возле лаборатории возникла проблема — формально сейчас утро, кровь сдавать можно, но той частью анализов, которую обычно приносят с собой, мы конечно не озаботились — не знали. Пришлось по очереди сходить в грязненький туалет и просидеть там некоторое время.

Поверх анализов — флюорография, проверки давления, температуры и прочего силами терапевта, а дальше — психиатр.

— Жалобы есть?

— Нет, доктор.

— Голосов в голове не слышите?

— Не слышу и никогда не слышал.

— Волнуетесь?

— Конечно! Даже не думал никогда, что на таком престижном чемпионате буду Родину представлять.

— Какое сегодня число и день недели?

Вопрос был неожиданным, но по сути главным — потерянный человек дня недели и даты не вспомнит. Впрочем, психа тоже не отсеет, но на то оно и медосмотр поликлиничный, а не экспертиза — вон, даже Юра спокойно прошел, доказав свою социальную адекватность.

В конце нам потребовалось зачем-то зайти к дерматовенерологу:

— Половой жизнью живете?

— Живу, доктор.

— Разнузданной?

— Очень скромной, доктор. Венерическими заболеваниями не болел и не болею.

— Раздевайтесь.

Я разделся, доктор меня осмотрел, шлепнул печать в карту (тощая, только что заведенная) и «бегунок», предупредив:

— Вы смотрите там, заразу в дом не тащите.

— Не притащу. Спасибо, доктор.

С «тараном» любое дело спорится, поэтому на Старую площадь мы прибыли к обеду. Буквально — всё закрыто, партийные чинуши из кабинетов переместились в столовки и кафешки.

— Пошли тоже поедим тогда, — решил я и повел Шилова в ближайшую столовку.

— Мест нет, товарищи, — заявил сотрудник на входе.

Через витрину было видно, что зал заполнен едва ли на треть.

— Может сделаете исключение? — я показал корочку мастера. — Мы документы на турнир тут оформляем.

— Ну да, загранка — дело важное, — согласился он. — Очередь поди — чего вам ходить? Шахматистам-то местечко найдется, — вернул корочку и открыл дверь.

— Такая вот социальная справедливость нынче, — поделился я с Шиловым по пути к линии раздачи.

— Денег хотел, мурло, — списал тот на «перегиб на местах».

Истина где-то посередине, но искать ее сейчас не хочется — хочется гороховый супчик и бифштекс с яичком. И еще хочется винегрет с компотом. Платит как обычно Юра, но скоро это закончится — я получу первую «мастерскую» выплату в сумасшедшие двести пятьдесят рублей и командировочные. В валюте, полагаю — нафига в Венесуэле рубли? Надо будет заранее список покупок продумать — себе-то почти ничего не нужно, а вот родным из-за бугра привезти чего-нибудь на зависть всей деревне нужно. Что вообще может предложить внешний мир в 70-м году? Телек цветной? А он вообще показывать в СССР будет? А денег хватит? Эх, мне бы хотя бы видеомагнитофон с кассетами — это уже на полноценный досуг тянет. Ладно, поговорю с родными, может сами чего захотят.

Доев, мы сверились с часами — три минуты до окончания обеда — и пошли проходить комиссию. На вахте — не привычная тетенька, а дед лет пятидесяти. Строгий, в очках — он проверил наши документы, нашел нас в журнале «записанных» и отправил на четвертый этаж, в кабинет 405.

Шесть человек — одного пришлось подождать, он себе обед на десять минут продлил. Половина, очевидно, партийные, другая — не менее очевидно — «конторские», потому что смотрят как бы сквозь нас.

— Цель поездки?

— Участие в чемпионате мира по шахматам.

— Кто направляет?

— Полагаю, шахматная федерация.

— Родственники за границей есть?

— Отсутствуют.

— Судимости, приводы в милицию?

— Нет.

— Сведения, составляющие государственную тайну, вам известны?

Их, как ни странно, полная голова — «государственные тайны» на голову бедных пост-советских людей текли полным потоком.

— Нет.

— Во время пребывания за рубежом как себя вести будете?

— Буду играть в шахматы и покидать гостиницу только в составе группы.

Не проверка как таковая — уверен, уже успели разложить нас с Шиловым под микроскопом посредством бумажек, и теперь просто проставляют галочки в нужных местах для отчетности.

— Закончили, — заявил сидящий в середине «конторский» и выдал нам пухлую пачку скрепленных машинописных листов. — Ознакомьтесь. Свободны.

Что-то вроде памятки для коммуниста за границей — перечислено что можно и нельзя, даны общие знания о Венесуэле и все такое. Суть — не поддаваться на провокации и «не позорить страну». Деревня, блин — ну что это за страна, если ее может «опозорить» один заблудший гражданин?

Закончив с делами, мы поехали «на базу» — к геологу и его супруге. Купленные на Куйбышевской фабрике «Россия» (та самая, в прошлом году открылась) конфеты хозяйке очень понравились.

Большая посылка для родных и близких в Красноярск едет самостоятельно. Вечерком я прогулялся до почты и отправил небольшую открытку с Воробьевыми горами Марине. Просто немножко поухаживать.

* * *

Малая Родина успела преобразиться до неузнаваемости — серая, холодная ранняя весна успела превратиться в самое настоящее лето. Во дворах распустились деревья, ожили фонтаны, а дети с визгом бегали за поливальными машинами.

Возвращаться домой с победой всегда приятно, но в общагу я заходил с тяжелым сердцем.

— Ой, Юрочка! — ойкнула тетя Клава. — А мы уже все знаем! — пошелестела газетой. — Такой ты молодец!

— Спасибо, теть Клав, — улыбнулся я и спросил. — Так че тут было то? Нифига не понял, все по-разному рассказывают.

— Тьфу, деревня, — фыркнула вахтерша. — Лишь бы напридумывать.

— Завтра по идее линейка, будем мое удостоверение мастера праздновать, — продолжил я, взял стул у стены, подвинул к стойке вахтерши и уселся. — Соберутся все, но придет ли Таня?

— Да на кой тебе эта вертихвостка? — вздохнула тетя Клава. — Она уже и отпуск академический взяла. Выброси из головы совсем, ну неужели девок хороших мало?

— Выбросил, теть Клав, — признался я. — Отболело. Теперь просто хочу знать, как все было на самом деле.

— Это ты лучше к своим сходи, — указала она на лестницу. — Я что знала — рассказала, а об остальном лучше Костик пускай.

— Костя — друг, — развел я руками. — Он расскажет мне правду, но может обтесать или подсветить ее так, чтобы мне было удобнее.

— Ох обтешет, — вздохнула вахтерша. — По секрету скажу, — подвинулась ближе. — Он из-за тебя в драку полез. С рыжим этим вашим, с Маратом. А тот взял и заявление написал.

— А-а-а⁈ — опешил я.

— Давно еще, — добавила тетя Клава. — После свадьбы, считай. Ох, какая свадьба у Людочки и Костика хорошая получилась, — мечтательно вздохнула. — Замечательная пара. Людочка уже и округлиться успела, — тетя Клава подмигнула.

— А я на другом конце страны сижу и нифига не знаю, — вздохнул я. — Про свадьбу-то знал, и даже телеграммой поздравил, но…

— Понимаю — как будто уехал из одного города, а вернулся в другой, — улыбнулась вахтерша.

— Че с дракой-то? Его из института не выпрут за нее? И замечали, как несправедлива жизнь? Рыжий вон сколько накуролесить успел, чуть из института не вылетел, а заявление его столько же веса имеет, сколько того же Кости.

— Нечестно, — признала тетя Клава и поморщилась. — Марата теперь в жизнь из института не выгонят — его в Союз писателей взяли.

— Че-о-о?!! — выпал я в осадок.

— А ты не знал? — удивилась вахтерша. — Вы ж вместе жили, думала — видел, как он стихи пишет.

— Думаю он стихи писал у баб и в кабаках, — буркнул я. — Как и положено долбаной тонко организованной творческой личности.

— Вроде смотришь — мелкий человечишка, непутевый, а стихи — хорошие, — вздохнула тетя Клава.

Может ли член союза писателей иметь рычаги влияния на милицию и институтское начальство? Какое-то, конечно, может, но сильно ограниченное: до уровня Рождественского-то точно добраться не успел. И дай Бог, чтобы не добрался, иначе я совсем в поэтах разочаруюсь.

— Что я еще пропустить умудрился, теть Клав? — спросил я.

Она задумалась, постучав пальцем по щеке:

— Что-то было… Точно! Витька-то наш с какой-то егозой с матфака сошелся. Говорят — шахматистка. Маленькая такая, — указала рукой над полом.

Не так много кандидаток.

— С Вероникой что ли? — хохотнул я.

— Воть чего не знаю, того не знаю, — призналась вахтерша.

— Спасибо, теть Клав, — поблагодарил я. — Правда. Я вам кстати гостинец из Куйбышева привез. На восьмое марта, по принципу «лучше поздно, чем никогда».

Я подарил довольной таким поворотом вахтерше конфеты и пошел в комнату. На кухне было тихо. Я заглянул. Никого. Телевизор — на месте, и на нем ни пылинки. В Москву само собой я его не потащу, поэтому приятно, что о подарке заботятся. Подойдя к двери комнаты, я вздохнул и открыл.

Моя койка застелена, как была. Верхняя, некогда Маратова, так с голой сеткой и осталось — Витя и Костя честно спят на своих койко-местах. Когда надо, а прямо сейчас сидят за столом с учебниками и тетрадками.

— Юра! — заорал Костя, вскочил с табуретки и бросился меня обнимать. — Вернулся, гроссмейстер хренов! Мы думали все, сожрала тебя Москва!

— Да куда я от родных документов денусь? — улыбнулся я, обнимая «арыйца» в ответ.

Витя был спокойнее — подошел, с улыбкой пожал руку:

— Ну как?

— Мастера заработал, — ответил я.

Поставив портфель и чемодан, я разулся и сел на свою койку:

— Че тут было-то, мужики? Нихрена не понял, расскажите.

— Рыжий удивил, он теперь поэт, — начал не с того Витя.

— Это потом, — отмахнулся я. — Давайте по порядку — с момента, когда я уехал.

То, что они мне рассказали, картины не поменяло — отличались только детали. Курортный роман — был, и мне так-то все равно, совсем он добровольный был, или, как сказал Костя, «подпоили ее». Все равно мне и на то, какая буча поднялась в институте, когда «курортный роман» приехал искать Таню. И тем более мне все равно на тот период, когда все считали меня козлом, который бросил наивную директорскую дочку — общественное мнение успело поменяться.

Вот совсем все равно уже, осталась только маленькая надежда на то, что у Тани все будет хорошо. Не со мной, очевидно, но и злиться я на нее почему-то не могу. Хрен с ним, было и было.

— А че за драка с рыжим? — спросил я Костю.

— А он ходил и громко всем рассказывал, какой ты моральный урод — от хороших-то, мол, «налево» не ходят, — ответил за него Витя. — На кураже ходил — его как раз тогда в Союз приняли, навроде как нос тебе и нам всем утер. Как будто стихи человека из говна в конфету превращают! — скептически фыркнул в усы.

— Да козел! — поморщился Костя.

Блондин в драку полез сам и по собственной инициативе, но все равно получается, что полез из-за меня.

— Надо думать, — решил я. — Щас корочку получу и попробую с деканом поговорить. И с Ассоциацией…

— Да незачем, — отмахнулся Костя. — Он заяву забрал уже. Вчера.

— Мы товарищей в беде не бросаем, — важно заявил Виктор. — Всем Профкомом на защиту Кости встали. Документы собрали, характеристики, выписки из журналов успеваемости — рыжему бы на суде самому больше прилетело, да еще из Союза бы поперли — им такие позорники не нужны, лучше кого понадежнее возьмут.

— Краями разошлись, короче, — ухмыльнулся Костя. — А даже если бы и нет — я все равно не жалею! От всей души, за всю боль ему по шее надавал! Понимал, что он в милицию стучать побежит, но все равно так на душе легко стало… — он мечтательно вздохнул и смущенно попросил. — Только это, Юр… Ты Люде не говори пока про заявление, ладно? Она уже даже чемодан собрала — сказала, что на Колыму со мной поедет.

— Понимаю, — улыбнулся я. — Сегодня не скажу, а завтра — скажу.

— До завтра я ей сам скажу, ей волноваться-то нельзя, — улыбнулся Костя и замолчал с видом «спроси».

Я и спросил:

— А почему нельзя?

— Она беременна, — с большим удовольствием ответил он.

— Поздравляю, — от всей души улыбнулся я. — На-ка, — открыл чемодан и достал оттуда коробку «России». — В Куйбышеве делают, щас самая мода. Подари.

— Не от меня же, — застеснялся Костя.

— Так и не ей — малышу или малышке, — заявил я.

Это странным образом помогло, и он взял конфеты.

— А у тебя как на личном? — спросил я Витю.

— Матфаку нос утер, — гордо заявил он. — С Вероникой-шахматисткой дружим.

— Нифига себе! — сделал я вид, что не знал. — Знай наших!

— Ага, — скромно шаркнул тапком Виктор.

— А меня в МГУ переводят, — вздохнул я.

— Слышали, — кивнул усатый. — Уже и подготовили все, только пройтись собрать осталось.

— Жалко, — признался я. — Стоило уехать, как тут будто прорвало — столько всего интересного сразу.

— Не в одной Москве люди живут, — ухмыльнулся Витя.