— Да нам только курицу пожарить, — пытался я убедить повариху Василису Андреевну и завхоза Виталия Семеновича. — Меньше часа. Все за собой помоем — ну кто виноват, что кухня только служебная?

— Курица — курицей, а технологии-то поди соблюдать не умеете, — парировала Василиса Андреевна. — Духовку сломаете, а я — отвечай. Нет уж.

— В самом деле, товарищи, — поддержал ее завхоз. — Будь кухня нашей, мы бы с радостью вас пустили, но не положено же. Вы как приехали, так и уедете, а нам здесь жить и работать.

— Так тем более, — отчасти логично заявил я. — Кухня — это средство производства, а средства производства в нашей стране принадлежат народу!

Завхоз и повариха посмотрели на меня как на умалишенного. Даже неловко как-то.

— Материальное оснащение кухни, безусловно, призвано служить народу, — ответил Виталий Семенович. — Но согласно установленным законам! Пустить вас — значит напрямую их нарушить. Мы не можем на это пойти, товарищи. Забирайте курицу и уходите, не мешайте людям работать.

— Да ладно вам, товарищи, — не сдался я. — Мы тихонько, никому не помешаем. Рецепт удивительный, попробуете сами. Если понравится — я вам его запишу во всех тонкостях, и чтобы «Курицу по-Куйбышевски» попробовать со всего Союза люди к вам полетят.

— А оно нам надо? — фыркнул завхоз.

Поварихе было профессионально интересно — я видел это по появившимся сомнениям на ее лице, но завхозу она перечить не будет.

— Виталий Семенович, очень надо, — приложил я руку к груди и принялся врать. — Девушка понравилась очень, стараюсь ухаживать интересно, жениться хочу.

— Курицей ухаживаешь? — фыркнула повариха.

— Всем! — заявил я. — Показываю, какая я многогранная личность. С утра — в турнире по шахматам победил, а теперь вот туда, куда кого попало не пускают пытаюсь с вашего позволения попасть.

— Точно, ты ж шахматист, — догадалась повариха.

— Шахматист постарше был, не? — уточнил у нее завхоз.

— Да они вдвоем живут. Тренер — постарше, а это — ученик, — объяснила она.

Подумав, завхоз отмахнулся:

— Это ничего не меняет. Любовь бывает у всех, а шахматы — не гарантия сохранности оборудования.

— А давайте мы вам залог оставим, — предложил я. — Под расписку — если чего сломаем…

— Нет уж, взяток мы не берем! — гордо отверг завхоз.

— Печально, — вздохнул я. — Нам коньяк подарили, отличный, а мы — не пьющие. Я его хотел вам подарить, за помощь с завоеванием сердца любимой женщины, но… — я развел руками. — Может самим выпить? Вы как думаете, Василиса Андреевна? Мне брат двоюродный говорил, что по пьяному делу любовь спорится.

Уж если что советские женщины массово не любят, так это алкоголизм:

— Тю-ю, какая на пьяную голову любовь? Так, связи порочные! — она повернулась к завхозу. — Семеныч, давай поможем. Сама присмотрю, так и быть.

Коньяк завхозу хотелось — вон, аж кадык дергается.

— Так уж и быть, — вздохнул он. — Поможем вам. И с любовью, и с коньяком. Под вашу ответственность, Василиса Андреевна, — заявил он. — Идемте, — махнул мне рукой. — Посмотрю на ваших друзей и даму, а заодно и бутылку заберу, чтобы не искушала.

Мы с «благодетелем» сходили до номера, я отдал ему коньяк, представил «мажорам» и Шилову как «спасителя нашего пира», и Семеныч ушел в недра служебных помещений.

— Ну все, кухня для нас открыта, — потер я руки.

— Вы с Мариной идите, а мы еще поиграем, — помахал рукой Сергей.

Какая там «игра» с такой разницей в навыках? Но понимаю и даже не против. Вооружившись кастрюльками, мы с Мариной пошли на кухню. Василиса Андреевна к нашему приходу успела приготовить халаты и шапочки, потому что «порядок быть должен».

— С рынка курочка? — спросила она нас по пути к свободному закутку кухни. — По чем брали?

Я ответил, повариха поморщилась:

— Три шкуры дерут, сволочи. И деваться некуда — в городе мяса-то нету.

Что-то где-то засбоило, и в магазинах Куйбышева в самом деле не найти мяса. Только на рынках, только с переплатой. Но я бы на месте Василисы Андреевны не колхозников ругал, а специфическую экономическую модель, которая физически не умеет быстро затыкать образовавшиеся дыры. Ничего, не Москва же, и даже не «витрина» прибалтийская — обычные советские люди из провинции уж как-нибудь потерпят.

— Фигово, да, — согласился я без конкретики. — Ниче, разберутся.

— Они-то разберутся, — фыркнула повариха. — Вон плита, вон духовка. Умеешь?

Посмотрев на ручки регулировки температуры, я кивнул:

— Умею. Спасибо. Обязательно позовем вас попробовать и если понравится, поделимся рецептом.

— Угу, — она махнула нам рукой и пошла заниматься своими делами. Неподалеку — краем глаза приглядывает, как и обещала.

Мы с Мариной взялись за дело, и девушка спросила:

— Юрий Степанович правду рассказал?

— Думаю, он рассказал то, что считает правдой, — ответил я. — И услышал ее от человека, который тоже считал правдой. Еще я знаю версию, которую рассказала мне вахтерша из нашей общаги. Тетя Клава. Она хорошая, и я точно знаю, что она мне не врала. Детали и последовательность событий немного разная, но суть — одна: моя первая любовь приказала долго жить, — с грустной улыбкой развел испачканными соусом руками. — Пострадал — и хватит, надо дальше жить, в шахматы играть, а главное — веры в людей не терять.

— Сережка говорит, что людям верить нельзя, — заметила Марина.

— Он че, в органах работает? — спросил я.

Мутный он какой-то, очень наблюдательный, вопросы умеет с двойным дном задавать и неплохо втираться к людям в доверие. Я-то тоже не промах, но я-то вторую жизнь живу.

Замявшись, девушка отвела глаза:

— Нет, он не из милиции.

Не врет, но «органов» разных много есть. Но мне-то че?

— А похож, — заметил я. — Милиционерам по должности никому верить нельзя. По идее — на работе, но с работы домой хочешь — не хочешь, а что-то да принесешь. Называется «профессиональная деформация». Но это так, к слову. Серега у тебя хороший.

— Очень хороший, — улыбнулась Марина. — Я когда маленькая была, мы с ним гулять пошли. Сережке тогда лет двенадцать было. На нас стая собак набросилась. Он меня тогда собой закрыл, с собаками дрался, пока прохожие не помогли. В больнице потом лежал, ему уколы ставили. До сих пор на руках и ногах шрамы, — она вздохнула.

— Плох тот брат, кто за сестру не заступился, и плоха та сестра, кто ему за это не благодарна, — глубокомысленно заметил я. — Так что вы оба хорошие. Удивительный мир у нас все-таки. Я как-то даже не думал, что так закрутится все — просто в сквере с мужиками-любителями поиграл, понял, что получается и пошел в кружок записываться. Потом как-то раз-раз, уже в Москве, у самого Ботвинника. В Красноярске — беда, а мне Ботвинник лыжи сунул, сказал на Воробьевых покататься. Я не хотел, но дома сидеть невыносимо было. Поехал, а там, оказывается, Масленица и вы. Теперь вот — на кухне служебной партизаним.

Марина улыбнулась:

— Интересно! И я тогда за сапоги тебе спасибо сказать не успела.

— Сказала на самом деле, — улыбнулся я в ответ. — Когда в них в Куйбышев прилетела.

Курица — штука вкусная, но увы, запчастей у нее ограниченное количество. Зажилив крылышки и ножки, я угостил Василису Андреевну куском белого мяса в панировке.

Повариха жевала с хрустом и закрыв глаза от удовольствия:

— Ну шахматист, ну удивил! Ну-ка давай сюда рецепт, пока не сбёг!

Я продиктовал. Количество задействованных специй поварихе не понравилось — многовато, но…

— Такая вкуснотища и не такой мороки стоит! Сейчас с мясом наладится, и подам заявку, будет у нас «курица по-Куйбышевски». Если еще чего готовить соберетесь — милости просим, — гостеприимно заявила она и бережно убрала блокнотик с рецептом в карман. — Только помыть за собой не забудьте, — ушла.

Мы убрали за собой, потому что это — правильно, и вернулись в номер со вкуснятиной. Вдохнув запах, Сергей выдохнул:

— Я проиграл свою порцию.

— Сережа, ты что? — охнула Марина. — Ты же никогда… — споткнувшись об улыбку брата, треснула его по плечу. — Тьфу, дурак!

— Да ладно, че ты, — хохотнул он.

Одно крылышко досталось Шилову, который любит острое. Второе мы с Сергеем поделили пополам. Великолепно, но как же мало! Одна ножка — Марине, в компенсацию за отсутствие крыла, и неважно, что девушка сама отказалась, потому что острое не любит. Ну а все остальное — поровну.

— Повезло с учеником, — заметил Шилов. — Скрытный, но как же, собака, кулинарно одарен!

* * *

— Интересный у тебя учитель, — аккуратно высказался Сергей, когда я провожал гостей до остановки.

Теплый летний вечер наполнял воздух цветущей сиренью, порывы резкого ветра бросали в лицо пыль.

— Очень интересный, — ответил я. — Настоящий шахматист — ни больше, не меньше. И друг прекрасный, — вздохнул. — Он же от всей души на меня обиделся. Принял за недоверие. А доверие — это самое важное. Он мне верит как самому себе.

Сложив руки за спиной, Марина шла, повернувшись ко мне и слушая.

— Я к Юре отношусь так же, — продолжил я. — И плохо, что я не хотел грузить его своими проблемами. Он бы ничего не смог сделать, но мне, возможно, стало бы легче просто оттого, что рядом есть друг, который выслушает и посочувствует. Сложно людям всей душой доверять, — признался я. — Но я все равно пытаюсь.

На лице Марины было сочувствие, Сергей — молчал.

— Короче, — махнув рукой, я улыбнулся. — Рад, что вы приехали.

Марина покраснела и отвела взгляд, Сергей широко улыбнулся и ткнул меня кулаком в плечо:

— Да ладно, че там. Ради такой курицы и во Владивосток на поезде тащиться не жалко.

На остановке мы попрощались — я пожал руку Сереге, обменялся улыбками и кивками с Мариной — и пошел домой.

Чемпионат продолжался, я выигрывал — появилось желание проверить себя, и я пару раз победил честно, а один — почти честно, подсмотрев всего один ход в миттельшпиле. Прогресс идет своим чередом, и приступ апатии ему не помешал.

Вдень финала зрительный зал был полон. Москвичам пришлось довольствоваться четвертым рядом — первые заняли Куйбышевские и спортивно-шахматные функционеры. Соперник — Анатолий Карпов. Тоже идет без поражений, но я трачу на партии меньше времени, поэтому первый. Анатолий — спокоен, собран. Я — улыбаюсь, потому что даже не думал, что меньше чем за год карьеры окажусь вот здесь.

Жеребьевка выдала мне черных. Мы расселись за стол, и судья скомандовал начинать. Минут за пятнадцать мы разыграли стандартный дебют и перешли в миттельшпиль. Программу я пока не трогал, проверяя насколько уверенно могу держаться простив шахматиста такого уровня. Анатолий еще не на пике формы, но силен — чудовищно, и я чувствовал, как потихоньку вязну и начинаю тонуть в уготовленном мне Карповом болоте. Совесть просила смириться и проиграть, но я уже зашел слишком далеко. За меня впрягся Ботвинник, на меня смотрит Марина, и я не знаю, когда мне в случае проигрыша выпадет новый шанс на экспресс-рейс социального лифта. Мастера-то за этот турнир получу, но… Но уже как-то не хватает, хочется идти выше и дальше.

И Марина смотрит.

«Ты себе еще все выиграешь, Толь. Прости, ладно»? — мысленно обратился я к сопернику и включил программу. Доска окрасилась линиями вероятных ходов, и я понял, что если бы включил программу в эндшпиле, она могла бы уже и не помочь — Карпов загнал меня сильнее, чем я сам предполагал.

Взявшись за дело, мы с программой за час выбрались из жопы, а за полтора следующих перевели партию в эндшпиль на своих условиях. Карпов все еще спокоен и собран, пытается вернуть инициативу, долго думает между ходами и выбирает самые для себя оптимальные, но он — человек, а я — жулик. Не горжусь, но и голову пеплом посыпать не буду — зачем-то же дана программа? А раз «дана», значит нужно пользоваться.

— Сдаюсь, — пожал плечами Анатолий через четыре часа сорок три минуты с начала партии.

Пожали руки.

— Новичкам везет, — улыбнулся он.

— До невероятия, — согласился я. — Спасибо за игру. Прямо ощутил уровень.

— Удачи тебе, — пожелал он.

— И тебе.

Дальше — фиксация результатов, оглашение, аплодисменты и церемония награждения грамотами и книжками. Мне — лучше: не книжка, а подписка на журнал «Шахматы» на три года. Старая, до конца этого года, не сгорит, поэтому журналом я надолго обеспечен.

Ну и маленькое интервью напоследок:

— Это мой первый турнир такого уровня. Волновался очень. И не зря волновался — без волнения не сыграл бы настолько хорошо. Признаюсь — полная неожиданность. Благодарю своего тренера, Шилова Юрия Степановича, за плотную подготовку к турниру. Благодарю Красноярский педагогический институт за доверие и очень рад, что не подвел его. Мам, пап, Ксюша, Колька — привет вам! Ужасно соскучился!

Из ДК я выходил в компании Марины и Сергея. Они поздравляли меня с победой, я улыбался и кивал. Вокруг шумел теплый летний вечер, но чем-то он от предыдущих отличался. На середине пути до гостиницы я понял.

— А че так милиции везде много?

Милиционеры имелись на каждом перекрестке и в каждом скверике, улицы патрулировали озирающиеся дружинники, наряды ГАИ останавливали машины и проверяли документы.

— План «перехват» может? — предположил Сергей. — Так бывает, когда кто-то че-то украл и пытается сбежать из города.

— А может это из-за вчерашнего? — испытующе посмотрела на него Марина.

— А че вчера было? — влез я.

— Случайность, — отмахнулся Сергей.

— Расскажи, — не отстал я.

— Расскажи! — попросила Марина.

— Вчера из столовки возвращались, а мимо какой-то мужик странный прошел. Жара, а он — в куртке, и видно, что прет под ней что-то тяжелое. Ну я милиционера позвал, он мужика задержал, проверил, а под курткой топор. Задержал, не знаю, что дальше было, — без энтузиазма рассказал Сергей.

— Бандита поймал? — догадался я.

— Нет уж, Сережа, так не пойдет! — надулась Марина. — Или рассказывай, как было на самом деле, или я расскажу!

Сергей поморщился:

— Так я «как на самом деле» и рассказываю!

— Ага, конечно, — фыркнула она. — Дозовешься местных милиционеров, как же! Сережка тому, с топором, крикнул — «Стоять!», а тот — раз, и убегать начал. Прямо мимо милиционера, тот только затылок почесать и успел. Сережка — за мужиком, а я стою и не понимаю, в чем дело. Гляжу — брат мужика догнал и на землю повалил. Орет — «Милиция!». Милиционер подошел, и знаешь, что первым делом сделал?

— Что? — послушно спросил я.

— Сережку за шиворот с мужика стащил, а тот — поднялся и дальше бежать! Хорошо, что люди внимание обратили, задержали и топор отобрали! Серегу в отделении до ночи держали, разбирались. Я себе места не находила, чуть папе не позв…

— Марин, — одернул Серега.

Девушка замолчала. Непростой папа у вас, да, я понял. Но мне-то че?

— А я бы позвонил, — признался я. — Родители из отделения выручить, конечно, не смогут, но хотя бы будут знать, где ты и за что, — повернулся к Марине. — Дома потом меньше попадет.

Она рассмеялась:

— Сережке не попадет — он преступника поймал, — посерьезнела, оглянулась и реально напуганным шепотом добавила. — Убийцу!

— Нихера себе! — удивился я. — Серьезно? Вот так, по Куйбышеву ходил, с топором?

— Страшно очень, — призналась Марина. — Мимо пройдешь — не заметишь.

— Убить много ума не надо, — буркнул Сергей. — И даже хотеть убить не надо. Напились, один другого топором раз — и все, точка невозврата пройдена.

— У нас в деревне, — решил поделиться услышанной от Ксюшки историей. — Тетя Надя была. Хорошая женщина, тихая. Ее муж бил. Год бил, второй, пятый… А на седьмой она взяла и его спящего зарубила. Сидит теперь.

— Ужас какой! — ахнула Марина.

— А по зиме дядь Толя кирпичом дядю Гришу приголубил. Как Серега и говорил — без умысла, от чистой пьяной одури. Хорошо, что у дядь Гриши башка чугунная — через неделю уже опять вместе бухали.

— И много в деревнях такого? — спросила Марина.

Сергей посмотрел на меня. Да понял, не пугаю.

— Да нет, редкость. Просто людей живет мало, поэтому когда что-то случается вой на весь район поднимается. Лет на пять, до следующей большой беды. А так-то там хорошо, — я потянулся. — Речка, лесочек, — хрустнул пальцами и улыбнулся. — Знаете, как хариуз в наших краях на опарыша хорошо берет?

— Иу! — весело поморщилась Марина.

Попрощавшись, мы разошлись — в Москву и я, и они улетаем сегодня, но у меня рейс ночной, а у них — вечерний. В этот раз искать меня явочным порядком друзьям не придется — обменялись полными пакетами адресов и телефонов. Не потеряемся, и это — хорошо.

В номере царила суета — в отличие от меня, Шилов тянул со сборами вещей до последнего. Тряся на меня майкой в руке, он поздравил:

— С победой. Молодец.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Позвонили уже?

— Позвонили, — кивнул он, сунув майку в чемодан и недоуменно посмотрев на лишенный пары носок. — И с ДК позвонили, и из Москвы позвонили. Ты в Венесуэлу летишь.

— КУДА-А-А⁈ — охренел я.

— В Ве-не-су-э-лу, — по слогам повторил Юра. — Только что решили. Должны были Карпов и Штейн лететь, но Карпов не сможет.

— Потому что сегодня проиграл? — спросил я.

— Потому что проиграл и умудрился сломать ногу, — продолжил фонтанировать удивительным Широв.

— В смысле «сломать ногу»? Мы ж с ним пару часов назад играть закончили. Когда успел?

— Говорят — спекулянт какой-то куриный от дружинников убегал и в него врезался. Спекулянт убежал, а Карпов упал неудачно.

Вспомнив суету на улицах Куйбышева, я подумал и решил, что такое вполне могло случиться. Не повезло. А я…

— Че, прямо отсюда в Венесуэлу?

Я бы уже и не удивился, но Юра покрутил пальцем у виска:

— Ты чо? Сначала в Москву, потом — домой полетим, потом — опять в Москву, и уже оттуда — на чемпионат.

— Поехали со мной тренером, — предложил я. — Хорошо сработались. Мне там одному хреново будет.

Шилов поморщился:

— Не знаю, выпустят или нет. И гадюка не знаю, отпустит или нет — у нас же дочка маленькая. Бабки с дедками Лиде помогают, но… — он развел руками.

— Сам как хочешь? — спросил я.

— Хочу поехать, — признался он.

— Значит надо попытаться уговорить всех, чтобы тебя отпустили, — решил я.

Немного совестно перед Лидой, что в такое время главу семьи (номинального) у них забираю, но он же и сам к пеленкам и кашкам не рвется.