Обитель Ботвинника меня удивила. Квартира большая, пятикомнатная. Ковры на стенах и полу — это стандарт, а вот мебель была другая. Без колхозного (в плохом смысле) «шика» в виде старых сервантов и резных столов — все функционально, без нагромождений, а главное — квартира Ботвинника была набита электроникой так, что даже самый роскошный магазин техники мерк в сравнении с ней.

Одних только телеков в гостиной нашлось три штуки. Первый — «рабочий», большой ламповый цветной «Рубин». Второй — на стенке, завешен салфеткой, черно-белый. Третий — на комоде, маленький черно-белый переносной «Сони». Судя по тарахтению из кухни, там — четвертый телевизор.

Радио. «Фестиваль», «Симфония», «Ригода». Используется «Фестиваль», а два других частично разобраны. Есть и транзисторные приемники — рядом со вскрытым советским «Спидолой» лежит выключенный паяльник. Неподалеку — один «Филипс» и один «Телефункен».

И все стены, в комнатах и коридорах, были увешены электронными часами — не столько из-за любви гроссмейстера к точности, сколько из-за того, что электронные девайсы он предпочитает картинам и сувенирам.

— Вам бы ЭВМ сюда, Михаил Моисеевич, — предложил я, когда хозяин провел нам небольшую экскурсию и привел в свой кабинет.

На полке шкафа — магнитофон «Днепр». За стеклянной дверцей — арсенал паяльников разного размера. За соседней — книги. Шахматы и электроника пополам.

— Согласен с вами, Юрий, — улыбнулся гроссмейстер. — Говорят, что скоро ЭВМам будет не нужен целый машинный зал. Вот тогда, быть может, отведу комнату под чудо техники.

— А проводка здесь потянет? — спросил я.

— Не потянет, но мы говорим о будущем, — ответил гроссмейстер. — Любите технику, Юрий?

— Люблю, когда техника делает жизнь удобнее и экономит время живых людей, — ответил я.

— Рационально, — оценил Ботвинник.

Гроссмейстер жил с супругой, высокой, худенькой черноволосой пожилой армянкой, Гаянэ Давидовной. Движения и осанка выдавали в ней балетное прошлое, а радушная улыбка многое говорила о характере. Она спросила, не голодны ли мы, услышала, что пока нет, принесла чаю с печеньками и ушла играть с маленьким внуком Игорем — через полтора года в первый класс пойдет. Повезло малышу с дедом — это для меня тут типа музей антикварной техники, а для Игорька — сокровищница. Ну а для самого Ботвинника просто любовь к прогрессу.

Мы сели за шахматную доску. Третья наша игра — те две, в кабинете гроссмейстера, я выиграл. Проигрывать уже можно, но не сразу — нужно копить статистику, чтобы Ботвинник не списал свои проигрыши на свои личные ошибки, усталость или там магнитные бури. Сразу новое — Ботвинник не молчал, как это было в кабинете, а активно комментировал мои ходы.

— Идеальная точность, Юрий!

— Ах, какой ход! Вы посмотрите, Юрий, — это он Шилову. — Наш юный самородок положил на мое старое горло обе руки и начал давить!

— Рисково, рисково. Но я ведь могу сделать так, и получится, что вы рисковали зря, — и, спустя четыре хода. — Нет, все-таки не зря. Замечательное видение, Юрий.

После третьей моей победы Ботвинник пожал мне руку и откинулся на стуле:

— Знаете, меня регулярно просят посмотреть на то или иное юное дарование. И почти всегда это заканчивается пустой тратой времени. Но это — мой долг, как в какой-то нескромной степени патриарха советской шахматной школы. В таких случаях, как ваш, я радуюсь возможности выполнить этот долг. Давайте сыграем еще одну партию — я очень давно не чувствовал себя настолько слабым, и мне нравится такая необычная ситуация.

Сыграли — моя программа снова победила.

— Феноменально! — всплеснул руками Ботвинник и посмотрел на окно.

Стемнело уже.

— Идемте ужинать, — пригласил нас гроссмейстер, и мы переместились в столовую.

— Знаете, один талантливый юноша — вы, кстати, однажды с ним столкнетесь — испугался своих еврейских корней, и взял мамину фамилию, — рассказал Ботвинник, пока Гаянэ наливала нам одуряюще вкусно пахнущего горохового супа. — Это его выбор, и я ни в коем случае его не осуждаю, но я же маминой фамилии не взял!

Гроссмейстер настолько красноречиво молчал и улыбался, что я просто не мог не спросить:

— А какая фамилия у вашей мамы, Михаил Моисеевич?

— Рабинович, — ответил он и заржал.

Я рассмеялся следом, Шилов юмора не понял, но улыбнулся.

— У нас в деревне как-то даже про национальности и фамилии не думал никто, — признался я. — Но анекдоты рассказывали.

— Ну-ка, ну-ка? — заинтересовался Ботвинник.

— Приходит в магазин маленький Мойша и протягивает банку продавщице: «Мне три литра меда». Она наливает полную банку, а Мойша говорит: «завтра папа придет и заплатит». Продавщица: «Ну, нет!». Забрала банку и вылила мед обратно. Мойша выходит на улицу и заглядывает в банку: «Папа был прав, тут хватит на два бутерброда».

Гроссмейстер смеялся долго и звонко, до слез, пару раз в процессе «дернув» жену:

— Слышала? Два бутерброда!

Гаянэ с вежливой улыбкой кивала — слышала.

Покушав, мы вернулись в кабинет и сыграли еще партию. Еще одна победа программы. Я решил, что шестой раз попробую поиграть своими силами, но было уже поздно, и Ботвинник вежливо намекнул нам собираться домой. В прихожую проводил лично. Когда он доставал наши пальто из большого шкафа, я увидел там несколько пар лыж.

— Катаетесь, Михаил Моисеевич?

— Стараюсь поддерживать остатки формы, — кивнул он. — Любите? — указал на лыжи.

Шилов покачал головой — он кроме шахмат ниче не любит — а я кивнул:

— Люблю. С утра лыжи натягиваешь, и до темноты по полям туда-сюда. Хорошо.

— Очень хорошо, — одобрил Ботвинник. — Но одними полями лыжный потенциал страны не ограничивается. Рекомендую Воробьевы горы. Какой у вас размер?

— Да ну, неловко как-то — вдруг сломаю? — отказался я.

— Сломаете — ничего страшного, — отмахнулся гроссмейстер. — Нельзя в Москве побывать и не покататься на Воробьевых горах. Что вы будете рассказывать родным и друзьям? Как сидели в четырех стенах и играли со стариком в шахматы?

Вообще-то планировал именно это — старик-то целый Ботвинник, и все послушают как мы играли в шахматы с восторгом на лицах.

— Это никуда не годится, — продолжил он и нагнулся к нижним, обувным полкам шкафа. — Размер?

— Сорок третий, если под носок, — смирился я.

В самом деле — почему бы не покататься? График у нас здесь крайне разреженный, и мне сидеть с Юрой в четырех стенах в самом деле надоело.

— Вот! Примерьте! — шлепнул ботинки передо мной Ботвинник.

— Спасибо, Михаил Моисеевич, — поблагодарив, я примерил. — Идеально.

— Прекрасно, — оценил он. — Теперь давайте подберем вам пару лыж… — снова залез в шкаф. — Полагаю, эти вам подойдут, — протянул мне ярко-зеленую, новенькую пару.

— Спасибо, Михаил Моисеевич. Завтра же на Воробьевы съезжу.

— Езжайте, Юрий. Всего доброго.

— До свидания.

* * *

— Юра, а почему ты раньше так не играл? — спросил меня Шилов в метро.

— Раньше я так не мог, — пожал я плечами. — А теперь — могу. Думаю, лучше тебя об этом спрашивать — ты же меня натаскивал. И сам — помнишь? — на чемпионате Жуковского цитировал.

— Помню, — приободрился Юра.

При всей любви людей к эзотерике и странностям, они все равно стараются объяснять странные явления рационально. Шилов не станет искать во мне гостя из будущего с программой в голове. Да никто не станет. Сверху накладывается позиционирование СССР как самой шахматной, а еще выше — вера в способность страны рожать самородков. Вот в последние меня и запишут за неимением более разумных вариантов. Удобно: я буду прятаться за Шилова, а он — грешить на талант и думать о том, какой он хороший педагог.

Есть не хотелось, время было позднее, поэтому сразу по возвращении мы легли спать, а утром я после гимнастики доел «картошку по-французски» и решил не думать о том, чем будет завтракать взрослый мужик Шилов. Посмотрев в окошко, я увидел серенькое, но не обещающее снега небо и градусник за окном, показывающий минус три. Вполне!

Заглянув к Вере Алексеевне и Петру Андреевичу, я вручил даме сверток с коробкой конфет и упаковкой хорошего чая.

— От всей души поздравляю вас с 8 марта!

Хозяйка подарок приняла с удовольствием, и, когда она закрывала дверь, я успел услышать ее направленное на мужа: «Не то, что некоторые». Их де-факто брак заключен даже не на небесах, а в структурах посерьезнее — там, где оформляется советское право пользования жилыми помещениями!

В метро было людно — выходной, и в вагоне хватало других людей с лыжами. На Воробьевых горах вышло две трети поезда, и я начал подозревать недоброе. Поднявшись на свет божий, я услышал музыку, запах костров и толпу людей. Справа, в середине, на возвышении, стояло соломенное чучело в фольклорных шмотках, а вокруг водили хороводы.

Да сегодня же масленица! И восьмое марта сверху! Угораздило же, блин! Ладно, термос с чаем у меня с собой, пара бутербродов тоже есть, в конкурсах я участвовать не собирался, поэтому в очередях торчать не придется. Игнорируя льнущий к цивилизации народ и праздничные площадки, я отошел подальше, надел лыжи и попробовал. Отлично — лыжи едут, моторные навыки при мне!

Как следует разогнавшись, я коньковым бегом проехался вдоль склона, а потом начал забираться на него. Спина начала мокнуть, частое дыхание облачками пара повисало в воздух, мышцы по всему телу ожили и просили еще. Хорошо!

По пути меня чуть не снес мальчик на куске клеенки, но я не обиделся — не снес же — и спокойно добрался до вершины. Отойдя в сторонку, чтобы не мешать людям, я повернулся и посмотрел на реку, за которой, почти средь чиста поля, возвышались новенький стадион и пара зданий попроще в отдалении. Дальше, слега подернутая туманом, проступала Москва со своими высотками. Красиво, блин.

Съехав с горы, я заложил красивый разворот у подножия, немного въехав обратно. Инерция и трение — с ними не поспоришь, пришлось снова забираться в гору. Повторил, потом еще раз. И еще раз. Скатившись, забрался наверх и решил передохнуть — отошел на полста метров правее, где со скамеечки только что поднялся интеллигентного вида пенсионер. Заняв местечко, я снял лыжи и достал из рюкзака (геолог подогнал вчера вечером, своего у меня нету) термос.

— Хотите чаю? — спросил пару средних лет по соседству.

Они отказались, потому что предложено было из вежливости, я нацедил себе крышечку сладкой благодати и принялся ее потягивать, щурясь на прячущееся за тучками солнышко. Хорошо. Даже о Тане думать не…

Да твою мать.

Плюхнув в крышечку снега, я поболтал и залпом допил. Убрав термос, нацепил лыжи и решил покататься там, где не так людно. Неспешным коньковым бегом я миновал толпу малышей — вот кому этот день ничто не испортит! — объехал очередь у чебуречной, проехал мимо бабушки с пирожками и встал в короткую очередь на спуск рядом с фанерным домиком, где дородная тетка лет сорока разливала желающим чай и отвешивала блины.

— Две копейки, стакан сдать, — выдала она чаю тощему интеллигенту лет двадцати.

— Две копейки, — выдала пенсионерке.

— Три копейки, — выдала студенту.

— Семь копеек, — выдала мужику в норковой шапке.

А позиция-то за разные деньги одинаковая. Нехорошо, но мне-то что? Мне ехать пора. Скатившись, я повернул в другую сторону, немного заехал на гору и принялся карабкаться вверх.

— Ух… Ух, мля… — пыхтел рядом крепкий мужик со здоровенным пузом.

Давай, растрясай.

Поднявшись, я вернулся в очередь на спуск.

— Тридцать четыре копейки, — озвучила тетка стоимость стакана двух стаканов чая и стопки блинов на вощеной бумаге.

— Обдираловка, — заявила дама лет тридцати с рукой смешного, похожего на меховой шар, пацана лет трех в руке.

— Не нравится — не бери, — не смутилась тетка.

Даме нравилось, и она расплатилась.

Я съехал, поднялся. Блинно-чайная тетка — махинаторша, но я подустал, замерз, а блинами пахло настолько вкусно, что я решил встать в очередь за ними. Да, ужасно дорого даже без учета теткиных махинаций, но в худшем случае просто «не возьму» еще до передачи денег.

— А по чем блины, товарищ? — спросил я стоящую передо мней девушку лет двадцати, одетую в белую песцовую шапку, шерстяные варежки и короткую дубленку, с которой совсем не сочетались ее «дутые» синие штаны.

— Не знаю, если честно, — призналась она. — Копеек десять за тройку.

Через пару клиентов девушка подошла к прилавку:

— Три порции по три блина, — попросила девушка.

Скользнув по ней взглядом, тетка застучала счетами:

— Три да по три… А чей-то три? Вместе положу, нечего макулатуру переводить… Тридцать шесть, — шлепнула на прилавок стопку блинов.

Девушка протянула рубль, тетка почти не глядя нагребла мелочи и отдала ей:

— Дальше!

Девушка с блинами отошла в сторону и начала пересчитывать сдачу, а я подошел к прилавку:

— Че по чем, красавица?

«Красавиц» о тетку за годы работы в общепите разбилось столько, что она начисто это проигнорировала.

— Десять за три, чай по две.

— Дорого, блин, — поморщился я. — Может три за семь?

— Без торга, — заявила тетка.

— Вы цены крутите как хотите, а мне — нельзя? — парировал я.

— Хамло! — громко заявила та. — Вали отсюда, очередь не задерживай!

— А че у вас цена нигде не написана? — продолжил я.

— Вы мне шесть копеек недодали, — тихо, почти виновато пискнула закончившая считать девушка.

— Парой ходите! — «догадалась» тетка. — А ну бегом отсель, а то милицию позову!

— Товарищи! — повернулся я к очереди. — Доколе произвол терпеть будем? Одним чай по две копейки, другим — по четыре, да еще и сдачу выдает неправильно!

«Новички» не поняли, о чем речь, но неподалеку кушали блины мать и сын:

— Сидит, рожа, цены какие хочет называет! — поддержала она меня. — Наживается на голодных детях!

Повышенные тона привлекли внимание других.

— Товарищ! Товарищ в меховой шапке! — привлек я внимание мужика в дубленке. — Вам по чем чай отпустили?

— За семь копеек, — ответил он. — Три шкуры берут, буфетчики хреновы!

— А вам, товарищ? — махнул я студенту.

— А мне — по три! — с не очень-то уместной гордостью заявил он.

— Да врут они, товарищи! Сговорились! — забеспокоилась торговка.

— Ага, сговорились! — фыркнула дама с ребенком. — Совсем охамела, старая? За прилавок не влазит, слониха, а честных людей объедает!

— Милицию звать нужно! — заявил мужик в дубленке.

Тетка-торговка протянула руку вверх и с грохотом закрыла окно выдачи фанеркой с криво выведенным на ней «Закрыто на учет».

Оставшись без блинов, но с чувством утоленной справедливости, я оставил народ брать ларёк штурмом и отошел к растерянной девушке:

— Вон там вроде слабое место, — указал на боковую стенку. — Протарань палкой.

Она улыбнулась. Лицо милое, но ничего такого.

— Ладно, пойду, — махнул я ей рукой.

— Спасибо, — зачем-то поблагодарила она.

— Угу! — не оборачиваясь отозвался я и съехал с горы.

Ветер бил в лицо, ноги корректировали траекторию, а я думал о том, что если бы теща не была такой сукой и дала мне поговорить с Таней, я бы бучу поднимать не стал. Вот Витя — тот да, вцепился бы обеими руками.

Подъем помог выбросить из головы грустные мысли, и я встал в очередь на спуск.

— Э, на «Фишерах», давай к нам! — услышал слева незнакомый голос.

«Фишеры» — это лыжи Ботвинника, но я и в самом деле на них. Повернулся и увидел уже успевшую вылететь из головы девушку. Рядом — два парня, один старше ее, года двадцать два, другой — младше, старшеклассник. Парни одеты одинаково, в импортные лыжные костюмы. Блинов нет — успели умять.

Мажоры. Скучно. Подойду.

— Ловко ты ее, — кивнул на ларек тот, что постарше.

— Наглая очень, — ответил я.

— Сергей, — протянул руку старший, стащив перчатку.

— Юра, — пожал я.

— Юра, — с улыбкой представился подросток.

— Везет на мне на тёзок, — улыбнулся я в ответ.

— Марина, — представил девушку старший.

А ведь похожи.

— Родня? — спросил я.

— Сестру выгуливаем, — хохотнул Сергей.

Марина стукнула его варежкой по плечу.

— Ты откуда? — спросил он.

— С Красноярска, типа командировка, — ответил я. — А вы москвичи?

— Москвичи! — важно подтвердил Юрка.

— У нас таких теток нету, — поделился я. — Это вы тут в Москве богато живете.

— Завидуй молча, — фыркнул Сергей.

— Обидно, — призналась Марина.

— Извини, — сдал я назад.

— Да не на тебя, на нее, — указала она на ларек.

— Да черт с ней, — отмахнулся Сергей. — Поехали лучше провинциалу покажем, как в столице катаются.

— Ха! — хохотнул я в небо. — У вас тут снега-то толком нету, откуда вам?

— Ща увидишь! — зарядился мотивацией Юрка.

Мы скатились с горы, поднялись, и во время второго съезда Сергей умудрился упасть, развеселив и меня, и родню.

— Вот она, Москва — понт есть, а толку нету! — подколол его я.

— Куда уж нам против таёжных дикарей, — не обидевшись, парировал он. — А че ты прибедняешься? С «Фишеров» неубедительно.

— Товарищ покататься дал, — честно ответил я. — Старший.

— Интересный товарищ, — заметил Сергей.

— Очень, — улыбнулся я. — К нему с Красноярска и прилетел, типа на испытание. Прошел, теперь отдыхаю.

— Какое испытание? — заинтересовался Юрка.

— Шахматы, — признался я.

— Ха! — фыркнул Сергей. — А фамилия у товарища наверное Ботвинник?

— А ты откуда знаешь? — улыбнулся я шире.

— А вас, шахматистов, послушать, так вы все у Ботвинника в любимчиках ходите, — заявил он.

— Так-то справедливо, — кивнул я. — Хотел бы я повыпендриваться, так бы и сказал. Ладно, че, доверия нету — поеду. Спасибо за компанию, — протянул Сергею руку.

— Сережа, ну ты че, — одернула его Марина. — Пять минут знакомы, а ты уже человека лжецом назвал!

— Да погоди прощаться, — поморщился Сергей и аккуратно отвел мою руку. — Извини — сам понимаешь, Москва, кому попало верить нельзя.

— Да как хошь, — отмахнулся я полез в гору.

Надо оно мне — мажорам доказывать, что не верблюд?

— На обиженных воду возят! — напомнил мне вслед Сергей.

Следом я услышал шлепок варежкой по рукаву и неразборчивое недовольство Марины. Оборачиваться не стал, поднялся наверх. Ларек был открыт, и плачущая тетка-торговка что-то объясняла милиционерам. Им же жаловались на несправедливость жертвы обмана. Стоя в очереди на спуск, я посмотрел как на гору забирается троица мажоров. Марина посмотрела на меня, я кивнул на ларек — иди, показания дай. Она не захотела и отправила вместо себя Сергея. Я съехал с горы и начал подниматься. Навстречу проехали Марина и Юрка. Последний не устоял и кубарем полетел с горы, а я ощутил одиночество. Большая она, Москва, но за пределами кабинетов и квартиры мне в ней делать нечего.

— Э, Сибирь! — пронесся мимо меня Сергей.

Вздохнув, я съехал с середины горы к ним.

— Вернули десятку? — спросил я.

— Вернули, — ответил он. — Щас тетку куда надо упекут.

— Так блинов и не поел, — вздохнул я.

— А идемте туда! — указала Марина на основную площадку праздника. — Там милиция кругом, наверно не обсчитают.

— Жрать охота писец, — признался я.

Девушка слегка смутилась, показав отличное воспитание. Юрка кивнул:

— А я пирогов хочу!

— Поехали, — Сергей развернулся и повел нас вперед. — А какой у тебя разряд, Юр?

Уже лучше, но все равно проверка.

— КМС пока, в Куйбышев скоро полечу, там Мастера возьму, — ответил я. — Ща остановимся, книжку спортсмена покажу — похвастаться, как в Сибири всех победил.

Когда мы подошли к ларькам, я обрадовался, что блинов на горе купить не вышло — здесь блин стоил три стабильные копейки, а чай — столь же стабильные две. Он у меня свой, поэтому я купил пять блинов, получил правильное количество сдачи с пятидесяти копеек и с уловом подошел к севшим прямо на снег мажорам, которые листали мою книжку спортсмена.

— Я тебе на пирожки очередь занял, вон, за рыжим, — указал я Юрке.

— Спасибо! — поблагодарил он. — Марин, денег дай!

Она достала расшитый бисером матерчатый кошелечек и отсыпала брату мелочи.

— Ну ты силен, КМС! — вернул мне книжку Сергей. — Реально всю Сибирь выиграл!

— Сосет соки Москва, — улыбнулся я. — Один мастер спорта в Сибири остался, тоже тезка мой, Шилов Юрий. Под опеку меня взял, сказал, что дома мне делать нечего, вот и привез к Ботвиннику.

Сергей почти был готов поверить:

— А какой он? Ботвинник, в смысле?

— Клевый дед, — улыбнулся я, сел рядом и откусил блин.

Не такой вкусный, как дома, но вполне. Свободной рукой достав из рюкзака термос, я попросил Марину:

— Сверни крышечку, пожалуйста, — и продолжил. — Ботвинник технику новую любит. У него в квартире часы, приемники, телеки, паяльников коллекция такая, что любой радиолюбитель за нее душу продаст. Анекдоты любит.

— Папа так же рассказывал, — заметила Марина, отобрав термос целиком и налив мне чаю.

— О, дети шахматиста? — оживился я. — Спасибо, — взял полную крышечку. — Чай хороший, налетайте, только налить пока не во что.

— Потом в туалет в очереди стоять, — ухмыльнулся Сергей. — Нет, отец у нас не шахматист. Просто Ботвинника видел пару раз.

— У меня батя классный, — облизнув губы, вздохнул я. — Руки золотые. Шофер-передовик. Мне повезло прямо — я же из деревни сам, в пед поступил, на филфак, так мне батя в общагу каждую неделю пожрать возит.

— Повезло, — со смешанными эмоциями на лице ответил Сергей.

— А мама? — спросила Марина.

— Доярка. У нас там коровник большой, в город продукт гонит.

— А кто тебя в деревне так в шахматы играть научил? — спросил Сергей.

— Деды, — улыбнулся я. — Один в шахматы на трофейной доске играть учился, по немецкому учебнику. В сорок втором.

Мажоры, конечно, но мажоры середины СССР — уважение к ветеранам в наличии, поэтому дальнейших вопросов не последовало, а к нам вернулся Юрка с парой пирожков и остатками мелочи.

Покушали, и Юрка указал вглубь праздника:

— Пойдемте посмотрим как на столб залазят!

— Не «залазят», а «залезают», — поправила Марина.

— Залезают, — послушно исправился пацан.

Мы были не против, поэтому, сняв лыжи и взяв их в руки, пошли через тусующийся народ к столбу. Наверху — коробки, сапоги, шапка меховая. Снаряд пытался покорить раздевшийся до трусов мужик — уже одолел половину.

— Силен, — заметил Сергей.

— Мож тож сибиряк, — хохотнул я.

— А может ты попробуешь? — с вызовом повернулся он ко мне. — А то «Сибирь», «Москва», — передразнил.

— Классическая попытка поймать на «слабо», — оценил я. — Но я поймаюсь.

Я занял очередь, мужик к этому моменту успел сорвать в вершины коробку с утюгом, спуститься и с гордой улыбкой похвастаться трофеем перед супругой. Второй участник едва одолел половину и с позором скатился вниз, третий умудрился упасть почти с самой верхушки — хорошо, что под столб нагребли больших сугробов. Отдав лыжи, рюкзак и почти всю верхнюю одежду мажорам, я стрельнул у Марины варежки — маловаты, но налезли — и в них, шерстяных носках и трусах начал восхождение. Столб был ледяной, пузо норовило к нему прилипнуть, но нагрузка грела не хуже шубы. Где-то к середине пути я устал и начал ругать себя за то, что согласился на эту хрень.

Преодолевая финальную треть, я подбодрил себя анекдотом про Чапаева и Петьку — тем, где «ладно, поплыли обратно». До жути хотелось ослабить хватку ноющих рук и ног и вернуться на землю, но «умыть» мажоров хотелось сильнее. Покрепче обхватив ногами столб почти у вершины, я вытянул руку вверх и дернул ближайший приз — сапоги. Веревочка тренькнула, приз полетел вниз. Аккуратно спустившись, я поморщился на расцарапанные живот и грудь. Дурак — разве оно того стоило?

Впрочем, стоило — рожи москвичей были «закачаешься». Приняв заслуженные почести и одевшись, я посмотрел на размер сапог.

— Тридцать семь, — вздохнул. — У мамы — тридцать пятый, у сестры такой же.

У Тани тридцать девятый, но это мажорам знать не надо.

— Мож тебе подойдут? — с улыбкой протянул сапоги Марине.

— А подойдут! — хохотнул Сергей.

— Подойдут, — подтвердил Юрка.

— Да куда мне? — попыталась отказаться она. — Лучше продай или вон, — кивнула в сторону Москвы. — В комиссионку сдай.

— Лень, — признался я. — Я ж не торгаш, я шахматист. Примерь, о прекрасная дама, иначе мой подвиг пропадет даром.

Девушка смутилась, на ее щеках прибавилось красного, и я чертыхнулся про себя — машинально как-то вот это все развел. Пофигу, первый и последний раз видимся.

Марина примерила — сапоги оказались впору. Расцарапанный живот припекал, зеленка в шкафчике квартиры геолога звала через весь город, и я, попрощавшись с мажорами, отправился домой. В итоге-то неплохо прогулялся. Было бы «хорошо», если бы моя теща не была такой сукой.